Зло. Сопротивление злу

De profundis ad te, Domine, clamavi (Из глубины я воззвал к Тебе, Господи (лат.)).
 
Sine diabolo nullus Deus (Без дьявола Бог – никто).
 
«Может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться злу силой и мечом? Может ли человек, верующий в Бога, приемлющий Его мироздание и свое место в мире, не сопротивляться злу мечом и силой?» (Иван Ильин)
 
«Я должна быть готова отдавать все необходимое, чтобы творить добро другим. Для этого требуется, чтобы я была готова отдавать, пока мне не станет больно. В ином случае во мне нет истинной любви, и несу я не мир, а несправедливость тем, кто меня окружает». (Мать Тереза).

 
Зло разрушает, но не строит; разрывает, но не сшивает; разрезает, но не связывает. Оно всегда и везде стремится к уничтожению, к обращению в ничто. Взять все сущее и обратить его в ничто – вот сердцевина зла. Или, как полагает Эрих Фромм, зло есть «жизнь, обращающаяся против себя самой».
Древние, но распространенные до сих пор представления о происхождении зла хорошо известны. Во многих христианских и буддийских учениях зло есть ничто, отсутствие добра. Согласно другому, христианскому истолкованию, зло является следствием первородного греха и поэтому, в конечном счете, зло есть результат свободы воли. Иная, монистическая концепция утверждает, что видимое зло – это лишь часть некоего великого блага, которое остается недоступным восприятию несчастных смертных. Дуализм постулирует два противоположных принципа, добра и зла, приписывая зло воле порочного духа.
 
Как бешено, как быстро, как легко
Чудовищное мчалося виденье!
Я в воздухе увидел, высоко,
Орла и с ним Змею, одно сплетенье –
Они боролись…
 
Каким борьба закончится концом?
Свершится бой, и каждый ровно бьется;
Порой бриллиантовым кольцом
Змея вкруг вражьей шеи обовьется,
Тогда Орел, сдержавши свой полет,
С своим врагом почти уже не споря,
С высот до пенной зыби упадет
И чуть не мочит крыл во влаге моря.
И у Змеи, в приливе торжества,
Вздут гребень и подъята голова.
 
Порою удушающие звенья
Змея разъять готова, чтоб хлестать
Всей силой искривленного движенья
Морскую, ветром схваченную гладь;
Чтобы порвать тяжелые оковы,
Всей шеей мускулистой, взмахом крыл,
Орел, изнеможенный и суровый.
Не раз напряг остаток гордых сил,
И, мнилось, вольный, он среди тумана
Взлетит, как дым из жаркого вулкана.
 
Так длился переменчивый тот бой…
 
Узнай же: глубина времен безвестных
Над смертными две Власти вознесла,
Двух Гениев, бессмертных, повсеместных, -
Двум Духам равным в царство мир дала;
Когда возникли жизнь и мысль, в их зное
Ничто родило их, Ничто пустое.
 
Над хаосом, у грани в этот миг
Стоял один первейший житель мира;
Двух метеоров бурный спор возник
Пред ним, над бездной, в пропастях эфира;
Боролась с Предрассветною Звездой,
Кровавая огнистая Комета,
И, весь дрожа взволнованной душой,
Следил он за борением их света,
Вдруг лик Звезды в поток был устремлен
И тотчас же кровь брата пролил он.
 
Так Зло возликовало; многоликий,
Многоименный, мощный Гений Зла
Взял верх; непостижимо- сложный, дикий
Царил над миром; всюду встала мгла;
Людей вчера родившееся племя
Скиталось, проклиная боль и мрак,
И ненависти волочило бремя,
Хуля Добро…
 
…А Дух Добра великий ползать стал
Среди людей, везде встречал проклятья,
Никто Добра от Зла не отличал,
Хоть клички их вошли во все понятья
И значились на капище, где злой
Свирепый Демон властвовал толпой.
 
Неукротимый Дух терзаний разных,
Чье имя – легион: Смерть, Мрак, Зима,
Нужда, Землетрясенье, бич заразных
Болезней, Помешательство, Чума,
Крылатые и бледные Недуги,
Змея в цветах, губительный Самум
И то, что поощряет их услуги, -
Страх, Ненависть и Суеверный Ум,
И Тирания тонкой паутиной
И Жизнь и Смерть сплетают в Ад единый.
 
(П.Б.Шелли «Возмущение Ислама», перевод К. Бальмонта).
 
***
 «ЖАЛО СМЕРТИ» (Ф. Сологуб).
…На широком и низком прибрежном камне, похожем на могильную плиту, стояли рядом два мальчика, и оба с равным страхом глядели на темную воду. Завороженные, стояли они, и уже не было им дороги назад. И у каждого на груди, надавливая бечевкой шею, висело по сумочке с камнем.
- Иди, - сказал Ваня, сначала ты, потом я.
- Лучше вместе, - робко-звенящим голосом ответил Коля.
- Вместе так вместе, - решительно сказал Ваня и усмехнулся.
Ванино лицо разом осунулось и потемнело. Холодное предсмертное безволие отяготело над ним…
Коля хотел перекреститься. Ваня схватил его за руку.
- Что ты, нельзя, - сердито сказал он. – Ты все еще веришь? Ну, вот, если Он тебя спасти хочет, пусть эти камни в торбочке сделаются хлебом.
Коля поднял глаза к небу. Мертвая луна тупо глядела на него. В бессильной душе не было молитвы. Камень остался камнем…
Коля заметил над собою тонкую веточку с маленькими листочками. Она выделялась на синем небе черным, очень изящным рисунком. «Красиво», - подумал Коля.
Кто-то шепотом позвал сзади, - словно мамин голос:
- Коля!
Но уже некогда было. Уже тело его наклонялось к воде, все быстрее падало. Коля упал. Раздался тяжелый плеск. Брызги, холодные и тяжелые, осыпали Ванино лицо.
Коля утонул разом. Холодная тоска охватила Ваню. Неодолимо потянуло его вперед, за Колею. Лицо его исказилось жалкими гримасами. Странные судороги пробежали вдруг по его телу. Он весь изогнулся, словно вырываясь от кого-то, кто держал его и толкал вперед. И вдруг он вытянул руки, жалобно крикнул и упал в воду. Вода раздалась и плеснула, брызги взлетели, темные круги пробежали по воде, умирая. И стало снова тихо.
Мертвая луна, ясная и холодная, висела над темным обрывом…
 
 
***
МЕФИСТОФЕЛЬ, ИЛИ ДУХ, КОТОРЫЙ ПОСТОЯННО ОТРИЦАЕТ.
(П. Слотердайк, «Критика цинического разума»).
 
Эволюционные теории обладают достаточной логической мощью, чтобы интегрировать своим всеохватным взором зло, упадок, смерть, боль – всю сумму негативного, которое присутствует в жизни. Тот, кто говорит «развитие», признает и одобряет цели этого развития, обретает позицию, которая позволит оправдать для себя все то, что служит развитию. Поэтому учение об «эволюции» (прогрессе) – это современный вариант теодицеи (теодицея – от греч. theos (бог) и dike (справедливость) философско-богословское учение, имеющее целью снятие с Бога ответственности за наличие на земле зла): оно тоже позволяет логически обосновать и объяснить существование негативного. Во взгляде сторонника учения об эволюции на то, что, по его мнению, вынужденно страдает и гибнет, уже присутствует современный интеллектуальный цинизм: умирающие для него – это удобрение, на котором взойдут ростки будущего.
Фауст:                   Так кто же ты?
Мефистофель:   Часть вечной силы я,
                               Всегда желавшей зла, творившей лишь благое.
Фауст:                   Кудряво сказано; а проще – что такое?
Мефистофель:   Я отрицаю все – и в этом суть моя.
                               Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
                               Годна вся эта дрянь, что на земле живет.
                               Не лучше было б им уж вовсе не родиться!
                               Короче, все, что злом ваш брат зовет, -
                               Стремленье разрушать, дела и мысли злые,
                               Вот это все – моя стихия*. (Гете. «Фауст»).
 
*Сам черт понимает «зло» иначе: как силу, как энергетический феномен, как один из полюсов в полярности природы.
Познать на опыте, что есть жизнь! Что есть жизнь, исследователь понимает не с теоретической позиции, а только благодаря прыжку в жизнь. Мефистофель служит тому, кто хочет сделать шаг за пределы теории, как магистр Игры: он вводит его в процесс кинического и цинического эмпиризма. Пусть будет то, что будет, неважно доброе или злое в моральном отношении: это уже больше не вопрос. Ученый, который скрывает от самого себя свою волю к власти и силе и понимает познание только как обретение знания о «предметах», не может достичь того знания, которое обретает тот, кто набирается познания, путешествуя к самим вещам: для эмпирических аморалистов жизнь – не предмет для изучения, а посредствующее звено, путешествие, практическое эссе, проект бодрствующего существования.  
Кинический эмпирик неизбежно встречается – как только он сознает, что его судьба сплетается с остальной жизнью в мире, и начинает изучать это переплетение – с тем, что обыкновенно называют злом. Однако он понимает неизбежность «так называемого зла»; это позволяет ему оказаться в самой середине зла и в то же время над ним. Зло представляется ему как нечто, что по сути вещей не может быть иным. Прототипами этого «зла», более сильного, чем мораль, которая только выдвигает требование, что зла не должно быть, является свободная сексуальность, агрессия и бессознательное (постольку, поскольку оно повинно в роковых хитросплетениях судьбы: смотри образцовую трагедию бессознательной деятельности – «Царь Эдип»).
Величайшим из всех бесстыдств в моральном отношении и в то же время неизбежнейшим из всех бесстыдств является выживание за счет других. Если учесть, что всегда существуют причинные цепи большей или меньшей длины, каждого из живущих можно рассматривать как выжившего, действие или бездействие которого повлекло смерть других. Там, где такая цепь коротка и легко прослеживается принято говорить о вине; там, где цепь более длинная, опосредованная, принято говорить о без вины виноватых или о трагедии; где цепь причин опосредована, принято говорить о неспокойной совести, неприятном чувстве, ощущении трагизма жизни.
И Фауст тоже не избежал такого опыта. Ведь он не только соблазнил Гретхен, но и пережил ее. Беременная от него, она в приступе отчаяния убила дитя этой любви. Добро для нее обернулось злом, самоотверженная любовь – публичным позором. Причинная цепь судьбы, определяемая механизмом морали, разворачивается у нее с беспощадной логикой: отчаяние, смятение, убийство, казнь.
Трагедию можно рассматривать как страстное требование расширить узкие рамки морального сознания: искусство есть критика сознания наивного, «механически» действующего, реактивногоЕсли такая наивность сохранится, чувства человеческие, мораль, идентификации и страсти всегда будут вызывать самые разрушительные последствия; только оставаясь наивным и пребывая во власти бессознательного, человек может быть игрушкой механически-моральных каузальностей.
Но в отличие от Гретхен, которая гибнет в «трагических механизмах», у Фауста рядом есть наставник, который удерживает его от возможных следствий слепого, наивного отчаяния.
Ты ж, с чертом столько дней проведший, -
Ты что? Нет хуже ничего,
Как черт, в отчаянье пришедший! (Гете. Фауст)
 
Напрасно Фауст проклинает своего наставника, который причиняет ему страдание тем, что распознает в нем  тоже черта. Однако все пути назад, в состояние наивности, ему заказаны, он, в свою очередь, обрел мефистофелевское сознание, которое требует: то, что человек может знать о себе, то и должен знать; власти бессознательного здесь не место. Эстетический аморализм большого искусства – это школа, в которой учатся становиться сознательными: МОРАЛЬ В НАИВНОМ СОЗНАНИИ ДЕЙСТВУЕТ КАК ЧАСТЬ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО; БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, МЕХАНИЧЕСКОЕ, НЕСВОБОДНОЕ В НАШЕМ ПОВЕДЕНИИ ЕСТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ ЗЛО.
 
***
ЧТО ТАКОЕ ЗЛО?
В общепсихологическом плане это – опыт гибели, разрушения, предчувствия смерти, наличия силы, оказывающей сопротивление не только нашим планам и чаяниям, но и самому нашему бытию. Однако зло – не просто человеческая оценка происходящего с ним или с окружающими. За ним стоит какая-то реальность, требующая нашего внимания. Зло - всегда загадка. Когда оно свершается, то вызывает протест, затем – удивление и вечно остающийся без ответа вопрос: «Почему со мной (с нами, с ним)?». Зло неестественно, ибо оно нарушает, то райское единство и с мирозданием, которое тщетно надеемся обрести. Зло трансцендентно, оно врывается извне в космос, ежемгновенно выстраиваемый нашим сознанием.
 
КАК ЖЕ ОБЪЯСНИТЬ ЗЛО?
 
То, что воспринимается как зло, необходимо для осуществления величайшего блага. Над видимыми противоречиями вселенной стоит скрытая гармония, управляемая Провидением. К Богу нельзя применять человеческие критерии добра и зла.
Поскольку конечное не может быть совершенным, при творении конечного мира Бог должен придать ему некоторое несовершенство. Это лучший из возможных миров.
 
Бог допускает несовершенство мира, но делает его все более совершенным. Бог не мог сотворить лучший мир, ибо сам Бог находится в процессе совершенствования. Бог не желает застоя, но изменение подразумевает переход, перемещение, смерть.
 
Существование зла – это некая тайна, навеки сокрытая от человеческого ума. В некотором смысле все сущее является тайной, ибо мы никогда не можем быть уверены в своем знании какого-либо предмета.
 
Страдания ужасны, но они необходимы, чтобы испытать и наставить нас, чтобы дать нам возможность достигнуть зрелости.
Страдания существуют для того, чтобы покарать нас за наши грехи.
 
Зло есть результат греха, а грех проистекает из свободы воли. Зло существует в мире по нашей вине, а не по вине Бога.
 
Зло не имеет онтологического существования, зло – это небытие. Зло существует просто как отсутствие, и это отсутствие необходимо для многообразия форм в мире.
 
ПЕРСОНИФИКАЦИЯ ЗЛА (Д.Б.Рассел).
 
Историческое свидетельство никогда не может быть ясным настолько, что мы можем узнать, что же произошло на самом деле, но свидетельство о том, что люди считали произошедшим, относительно понятно. Концепт, а именно то, что люди считали произошедшим, более важен, чем реально случившееся, ибо люди действуют согласно своему представлению о том, что существует на самом деле.
 
Почему Бог творит зло? Почему Бог причиняет зло или допускает, чтобы оно свершилось? Любая попытка ответить на этот вопрос становится теодицеей. Теодицеи, по природе своей, всегда оказываются неудовлетворительными. Теодицеи могут быть теологическими либо мифологическими.
В мифе редко что-либо представлено как совершенное зло, ибо миф очень близок к бессознательному, а бессознательное по своей природе двойственно. То, что приходит из бессознательного, изначально является представлением о собственном «я», которое воспринимается и как доброе, и как злое. Только рациональное, интеллектуальное сознание разделяет естественную двойственность добра и зла на абсолютно противоположные начала. Миф сложен и двусмысленен.
«Мифы являются продуктами воображения, но это не просто фантазия. Важно отличать настоящий миф от легенды, саги, басни или сказки… Настоящий миф [говорит с] властным принуждением. В нем свершается откровение к «Тебе». … И это ничто иное, как покров для абстрактной мысли». (Генри Фрэнкфорт.) Миф способен трансцендировать рациональные категории, и это его свойство имеет огромное значение для понимания Дьявола. Для рационального мышления добро и зло кажутся взаимоисключающими категориями. «Миф же, с другой стороны, стремится соединить обе стороны единого, усматривает свет во тьме, добро во зле, порядок в беспорядке, и некоторый сорт высшего единства. Миф пытается восстановить цельную картину». (Andrew Creeley). В мифологии принцип зла представлен как обратная сторона принципа добра, как тень Бога.
 
Египетский вариант истории о грехопадении. Ра сотворил людей счастливыми и добрыми, они пребывали в гармонии со своим создателем. Но люди воспротивились этому и сговорились против него, а затем в страхе бежали. «Тогда великий Ра сказал: «Смотрите, они убежали в пустыню, их сердца испугались того, что они сказали». И слуги Ра сказали ему: «Пошли к ним свой глаз, чтобы он погубил их для тебя. … Пусть он спустится к ним как Хатхор». И тогда отправилась богиня [Хатхор] и истребила людей в пустыне».
Исида и Хатхор являются богинями плодородия, их головы украшены символическим полумесяцем. Но Хатхор может принять также облик Сехмет, «могущественной». Эта богиня с головой львицы является испепеляющим оком Ра, отмщением богов за человеческие злодеяния. Хатхор/Сехмет ступает по человеческой крови и ликует при виде смерти. Сехмет становится богиней войны, сражений и жестокости. «Ради жизни твоей, - говорит она Ра, - я борюсь с людьми и это радует мое сердце». Сехмет обуяла столь великая жажда крови, что это огорчило Ра, и чтобы предотвратить истребление последних представителей рода человеческого, он вынужден был прибегнуть к хитрости. Он приказывает своим слугам принести красной краски и подмешать ее в семь тысяч кувшинов пива. Слуги вылили красное пиво на тропе Сехмет, та выпила его как кровь и, опьянев, прекратила уничтожение людей.
 
Своеобразная культура ханаанитов оказывала значительное влияние на еврейскую культуру. Термин «Ханаан» используется иногда в узком, библейском значении, но в более широком смысле он обозначает все побережье современных Сирии, Ливана и Израиля. Высшим божеством Ханаана считался Эл, имя которого было заимствовано Яхве (el shaddai, Элохим), бог неба и солнца, часто изображавшийся в виде быка. Центральным элементом религии ханаанитов был культ плодородия, в котором главными фигурами считались Баал, Анат их враг Мот, властелин смерти и бесплодия.
Согласно мифологии ханаанитов, когда Мот (ср. еврейское mot «смерть») опустошает мир, Баал выходит, чтобы сразиться с ним. После продолжительной битвы Баал оказывается побежденным, и униженно склоняясь перед своим свирепым врагом, он обещает Моту перейти к нему в рабство. Мот убивает или проглатывает его, либо посылает его в преисподнюю (все это варианты одного и того же действия). Баал исчезает с лица земли на семь лет, в течение которых растения засыхают и земля бесплодна.
Смерть могла бы править вечно, если бы сестра Баала, ужасная девственная богиня любви и войны Анат, не скиталась бы по миру в поисках своего умершего брата. Наконец она находит его и надлежащим образом хоронит. Затем, желая отмщения, она ищет Мота: «Смерть, и ты умрешь». Захватив Мота, она «мечом его разрубает; ветром его развеивает; огнем сжигает его; размалывает его жерновами; в поле просеивает его». Убийство Мота сразу же восстанавливает плодородие земли, то есть смерть смерти означает возрождение Баала. Он возвращается из нижнего мира, и земля расцветает. Но воскресает и Мот, и поэтому сражение между двумя богами возобновляется. Мот и Баал, смерть и жизнь, являются созданиями Бога и самим Богом, его законом и установлением для всей вселенной.
 В одном мифе Анат сражается против войска людей. (причины не указаны).
 
И увы, Анат сражается яростно,
Двух городов сыновей она губит,
Она бьется с людьми побережья,
Истребляет народ восходящего солнца…
По колено стоит в крови героев,
Горы трупов доходят до самой шеи…
 
Сайрус Гордон считает, что гибель народов побережья (запада) и восходящего солнца (востока) свидетельствует об уничтожении людей по всему миру. Если это так, то буйство девственной Анат эквивалентно действиям египетской Сехмет. В этом сюжете, обнаруженном также в Египте, Месопотамии и Израиле, Бог намеревается истребить род человеческий, но простирает руку свою, чтобы предотвратить его полное уничтожение. В ярости Анат проявляется деструктивная сила божества.
 
Цивилизации Египта, Месопотамии и Ханаана непосредственно предшествовали греческой и еврейской культурам и поэтому оказывали – по крайней мере, косвенно – влияние на формирование иудео-христианской концепции Дьявола.
Несмотря на то, что в западной традиции рога обычно ассоциировались с Дьяволом, изначально они имели позитивный характер. Как правило, рога символизируют плодородие. Они отождествляются с молодой луной, которая обозначает плодородие и связывается с общей идеей роста. Рога ассоциируются также с фаллическим образом змея и с мощью порождающей силы «бугристого быка, в летний зной, в свой великий добрый час ступающего в сладостные, приветливые травы».  
 Кроме того, рога могут быть знаком чистой силы, и в этом смысле они отождествляются с лучами солнца: считалось, что когда Моисей спустился с горы Синай, он имел керен, то есть рога или лучи, исходившие из его лба. Головной убор с рогами (например, средневековая корона, колпак Митры или митра епископа) свидетельствуют о могуществе его обладателя. Рога Дьявола свидетельствуют не только о его могуществе, но и о его связи со смертью и подземным миром и с бесконтрольной, деструктивной сексуальностью.
 
Революция  в истории концепции Дьявола произошла в Иране незадолго до 600 г. до н. э., когда впервые появилась полностью дуалистическая религия, основой которой стало учение пророка Заратуштры. Откровение Заратуштры гласит, что зло вообще не является манифестацией божественного и происходит от совершенно независимого начала.
Таким образом, переход Заратуштры от монизма к дуализму сопровождался также переходом от политеизма к монотеизму. В дуализме Заратуштры впервые предполагалось существование абсолютного начала зла, персонификация которого, Ангро-Майнью или Ахриман, является первым четким определением Дьявола. Дуализм заявляет о существовании абсолютного и радикального зла, что не только соответствует нашему восприятию мира, но и впервые придает определенность нашим представлениям о Дьяволе.  Ахриман темен и зол.   Он «Разрушитель …, проклятый дух истребления, исполненный порока и смерти, лжец и обманщик». Он ограничен в пространстве пустотой и находящимся за ней Ормаздом, он также ограничен во времени, поскольку его неизбежная гибель находится в руках Ормазда.
О ненадежности его существования свидетельствуют некоторые тексты, где сообщается о его небытии: Ахриман «не есть», он «когда-то не был и снова его не будет» или он «был и есть, но его не будет». Нет сомнений в том, что Ахриман существует, досаждая Ормазду и его творениям, но его бытие случайно, а не абсолютно. Эта двусмысленность существования зла косвенно повлияла на христианство, став одной из классических проблем теологии и до сих пор оставаясь причиной недоразумений.
Дуалистические религии образуют некий спектр, начиная с радикального и абсолютного дуализма в зороастризме, который затем начинает принимать все более ослабленные формы в зерванизме (зороастрийской ереси), гностицизме, и манихействе, и, наконец, почти совершенно исчезает в христианстве, иудаизме и исламе.
 
В греческой религии, легендах и мифологии возникли некоторые концепты и символы, которые повлияли на формирование концепции Дьявола, но в них не было какого-либо существа, которое соответствовало бы персонификации злого начала. Не потому что греки оказались уникальным народом, избавленным от мыслей о зле, но потому что тонкости греческой теодицеи  разрабатывались не мифологами, а философами.
Именно греки первыми попытались рациональным и систематическим образом ответить на вопрос: откуда происходит зло? Некоторые философы считали зло просто человеческим представлением, возникающим из-за недостаточного понимания божественной природы и божественного замысла. Для Бога, говорил Гераклит, «все прекрасно и справедливо, люди же одно признали несправедливым, другое  - справедливым».  Сократ полагал, что зло возникает из-за недостатка практического знания о том, как следует стремиться к добродетели и избегать порока; киники считали источником зла стремление к богатству и славе, которые люди по ошибке принимают за счастье; стоики определяли зло как слабость. Все они считали, что зло влечет за собой нарушение равновесия и нарушение человеком установленных пределов.
Несмотря на многочисленные противоречия в учении Платона, можно заметить постепенное развитие его мысли от психологического к космическому истолкованию зла. Первоначально Платон утверждал, что благом являются разум и знания, которые противостоят разрушительной силе эмоций.   Так он пришел к мысли о противоположности между духом, вместилищем разума, и телом, источником эмоций. А отсюда возникла его идея о том, что душа и тело являются манифестацией духа и материи как метафизических принципов, причем добро приписывалось духу, а зло – материи.
 
Развитию концепта Дьявола способствовало также развитие концепта злых демонов. И здесь греческая мысль также продвигалась в сторону дуализма. Первоначально демоны, подобно настоящим богам, обладали двойственными моральными свойствами. Затем стали различать демонов добрых и злых. Отчасти, демоны были персонификациями тех злых качеств, которые прежде ассоциировались с богами. Они приобрели также некоторые из тех черт, которые прежде приписывались чудовищам, а затем эти свойства перешли в иконографию и мифологию Дьявола.
Поэтому на средневековых изображениях демонов видны такие детали, как крылья на ногах, характерные для Гермеса Психопомпа; змеи, ассоциировавшиеся с Горгонами; Тифон и Гидра; козлиные или ослиные черты, связанные с Дионисом, Паном, сатирами и Хару, его клювообразный нос, искаженные гримасой губы и темно-синий оттенок его тела.
Бог Гадес и Гадес – место наказания мертвых также оказали влияние на развитие концепции Дьявола. Изначально подземный мир считался царством теней, в котором бледные призраки умерших влачат тусклое полусуществование. Но затем преисподняя была отождествлена с Гадесом и Тартаром и превратилась в огненную яму для наказания грешников. Бог Гадес, первоначально - мрачный дух подземелий, стал судьей мертвых и предводителем сонма духов, которые должны были терзать души проклятых. Этот концепт, соединенный с позднееврейским концептом Геенны, послужил основой христианского представления об Аде, над которым возвышается трон Дьявола (хотя в христианстве мертвых судит Христос, а не Дьявол).
 
Поскольку в мифе и в культе подземный мир был связан не только со смертью, но и с плодородием, Дьявол ассоциировался также с сексуальностью. Обряды, связанные с Дионисом, Великой Матерью, Кибелой, Митрой и Исидой, а также пифагорейские ритуалы, содержали элементы, которые затем стали прообразом практик еретиков и ведьм, реальных или приписываемых им. В культах Исиды, Митры и в обрядах пифагорейцев не было оргий.
 
Древнееврейские персонификации зла. Ветхий Завет создавался в течение долгого периода времени, приблизительно с 900 года до н.э. до 100 года н.э. Большинство входящих в него книг были записаны в современном виде во времена вавилонского пленения (586-538 гг. до н.э.) или после него, поэтому в них встречаются следы ханаанского, вавилонского, иранского и эллинистического влияния. Тексты, не вошедшие в древнееврейский канон Ветхого Завета, называют апокрифами.
Каковы бы ни были источники еврейского монотеизма, авторы Ветхого Завета начали отождествлять Яхве, бога Израиля, с единым космическим Богом. Поскольку Яхве стал единым, монистическим Богом, он должен быть «антиномией внутренних  противоположностей». Он был светом и тьмой, добром и злом. Мы привыкли рассматривать Яхве в его созидательных аспектах, но давайте задумаемся о его тени.
То существо, с которым боролся Иаков у брода через Иавок, могло быть манифестацией злого аспекта самого Яхве (Быт. 32:22 -32). Еще более отчетливо тень Бога проявляется в Книге Исход, когда Господь пытается умертвить Моисея при его возвращении из Медиана в Египет: «Дорогою на ночлеге случилось, что встретил его Господь и хотел умертвить его. Тогда Сепфора, взявши каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего, и, бросив к ногам его, сказала: ты жених крови у меня. И отошел от него Господь» (Исх. 4:24 – 26). Во Второзаконии 32:41 - 42, Яхве говорит, почти как мстительная Сехмет или Анат:
 
Когда изострю сверкающий меч Мой,
И рука Моя приимет суд,
То отомщу врагам Моим,
И ненавидящим Меня воздам.
Упою стрелы Мои кровью,
И меч Мой насытится плотью,
Кровию убитых и пленных,
Головами начальников врага.
 
В жестокой природе Яхве в до-пророческий период развития еврейской религии отражены грубые обычаи кочевников и завоевателей. Нравы израильтян смягчались по мере перехода их к оседлой жизни. В этическом учении пророков особое значение придавалось милосердию и заботе о бедных, бездомных и вдовствующих.
 
Неуверенные уже в том, что все бедствия и разрушения можно приписывать воле Божества, евреи искали новые теодицеи. Согласно одной из них, зло является следствием человеческой греховности. Яхве обеспечил роду человеческому счастливую жизнь в саду Эдема, но первые люди ослушались его и за это они были изгнаны из Рая. Ветхозаветная традиция развивает тему человеческого упрямства и греховности, используя предания о Каине, о Содоме и Гоморре, о развращении людей, за которое они были наказаны всемирным потопом во времена Ноя.
И все же, грехи и возмездие за них были столь велики и повторялись столь часто, что создавалось впечатление, что слабые силы человека не соответствуют силе божественного гнева. В глубине сознания израильтян постоянно возникал вопрос: почему столь всемогущий и всезнающий Бог позволяет человечеству грешить? Порочная человеческая воля казалась недостаточным объяснением ужасающего количества зла в мире.
Жестокие и деструктивные свойства Яхве были у него отняты и приписаны иной духовной силе – Дьяволу.  В результате в божественной природе возникло некоторое двойничество, подобное двойственности Божества в египетской или ханаанской религиях. Единый Бог разделился на две части. Одна часть, благой аспект божественной природы превратилась в «Господа». Другая же часть, злая сторона божества, стала Дьяволом. Евреи продолжали утверждать, что монотеизм является существенной стороной их религии, но в то же время они безотчетно склонялись к дуализму. Эксплицитно они оставались монотеистами: существует только один Бог, имя ему – Яхве. И этот Бог всесилен. Но теперь Бог считается совершенно благим; зло чуждо божественной природе. И все же, зло существует.
 
Дьявол в Новом Завете. Авторы Нового Завета остро чувствовали непосредственность зла. Образ Дьявола в Новом Завете понятен, только когда он рассматривается как двойник Христа, как противоположное ему начало. Дьявол не был периферийным концептом, который легко можно отбросить,  не затрагивая сущность христианства. Эта концепция находится в центре новозаветного учения о том, что Царство Божие ведет войну с Царством Дьявола и наносит ему сейчас последнее поражение.
Дьявол едва ли был когда-либо многоглавым, хотя мог иметь лицо на животе или на ягодицах, и он никогда не имел более двух рогов. Однако в Откровении (13:11) сказано, что выходящий из земли зверь имел два рога и говорил как дракон. Дьявол ассоциировался с дикими рогатыми животными, с Паном и сатирами, плодовитостью и полумесяцем. Эти образы были совмещены в раннем христианстве на бессознательном уровне, поэтому представление о двух рогах на голове Дьявола закрепилось навсегда.
Демоны в Новом Завете ассоциируются с различными животными, например с саранчой, скорпионами, леопардами, львами и медведями; но сам Дьявол был непосредственно связан только с двумя животными: со змеей и львом. Лев никогда не играл важной роли в иконографической традиции Дьявола, поскольку он был также связан с самим Христом и с евангелистом Марком. Святой Павел вскользь говорит о змее как об искусителе Евы и, учитывая послание к римлянам (16:20), это может означать его отождествление с Сатаной. В Откровении (20:2) Дьявол одновременно отождествляется и с драконом и со змеем. Крылья, столь часто приписываемые Дьяволу в позднейшей традиции, не упоминаются в Новом Завете, но их подразумевает его власть над воздухом.
В Новом, как и в Ветхом Завете, соленая морская вода обычно ассоциируется со злом. В Откровении, где зверь выходит из моря, где Великая Блудница сидит на водах, проявляется древнейшее зло вод Хаоса. С другой стороны, свежая вода наделена позитивной силой. В позднейшем христианском фольклоре вода служит защитой от Дьявола, о котором часто говорят, что он не способен пройти через водные потоки и преграды.
В последующей христианской традиции цветом Дьявола считается красный или черный цвет. Из всех книг Нового Завета только в Откровении Иоанна красный цвет ассоциируется со злом; это цвет одного из ужасных коней, цвет Блудницы и зверя, на котором сидит Блудница, цвет дракона. Скорее всего, его связь со злом закрепилась в традиции благодаря красному дракону в Откровении 12:3. Красный цвет неоднозначен, но черный или темный никогда не считается в Новом Завете цветом добра.
 
***
«НАЧАЛО ВСЕХ ВЕЩЕЙ – БЕСПРЕДЕЛЬНОЕ…»  (Л.Шестов “Potestas clavium» (власть ключей)).
 
По загадочному капризу судьбы первый дошедший до нас отрывок из сочинений греческих философов гласит следующее: НАЧАЛО ВСЕХ ВЕЩЕЙ – БЕСПРЕДЕЛЬНОЕ, «А ОТТОГО ЖЕ, ОТ ЧЕГО ОНИ ПОЛУЧАЮТ РОЖДЕНИЕ, ПО НЕОБХОДИМОСТИ ПРИХОДИТ К НИМ И ГИБЕЛЬ; ибо в установленное время они несут наказание и получают возмездие одна от другой за свою нечестивость». Так думал Анаксимандр две с половиной тысячи лет тому назад, такая мысль возникла у людей на самой заре их философской истории – и это единственные, как я [Лев Шестов] сказал, подлинные слова, которые время сберегло нам от родоначальников европейской философской мысли.
Последующая философия была насквозь пропитана этой мыслью Анаксимандра – ни Платон, ни Аристотель, ни стоики, ни Плотин не могли бы без нее ничего придумать. Так что если мысль Анаксимандра была нечестивой, то была нечестивой и вся философия, а вместе с философией и вся религия европейского, а то и азиатского человечества.
В чем же сущность той единственной мысли Анаксимандра, которую Провидение так заботливо оберегало от гибели в течение тысячелетий? Древний мудрец полагал, что «вещи», появившись на свет, вырвавшись из первоначального «общего» или «божественного» бытия к своему теперешнему бытию, совершили в высокой степени нечестивый поступок, за который они по всей справедливости и казнятся высшей мерой наказания: гибелью и разрушением. Вещи – т.е. все видимые, существующие предметы: и камни, и деревья, и животные, и люди. Ни камень, ни верблюд, ни орел, ни человек не вправе были вырываться на свободу индивидуального существования. Из сохранившегося отрывка мы не знаем, в каком виде, по Анаксимандру, верблюду или человеку полагалось существовать. В виде ли платоновской идеи или как-нибудь иначе. Может быть, по Анаксимандру, и идеи не имеют права на существование…
Плотин ненавидел каждое проявление индивидуального бытия.   Для него единое было началом, идеалом и богом. В упоении экстаза он предчувствовал сладость и восторг надиндивидуального существования. В обычном же, нормальном состоянии – в состоянии «свободной вещи», он чувствовал нестерпимую горечь самостного, отделившегося бытия то, что, может быть, особенно ясно отразилось в знаменитой фразе Паскаля: «Я – ненавистно». По-видимому, и Гете, когда вложил в уста Мефистофеля слова, получившие не меньшую известность, чем изречение Паскаля: «Все, что возникает, заслуживает гибели, посему лучше было бы ничему не возникать» вдохновила идея Анаксимандра.
Вся человеческая «мудрость», именно «мудрость» с незапамятных времен ведет непримиримую борьбу с индивидуальным существованием. Великие учителя человечества вне борьбы с ненавистным «я» не видят спасения и выхода из мучающих нас противоречий и ужасов бытия. Это можно проследить в истории философии, искусства, морали и даже религии.
 
Библейское повествование о грехопадении первого человека христианские богословы истолковали в смысле, соответствующем философскому умозрению Анаксимандра. Григорий Великий сказание об Адаме понимает в том смысле, что первый человек, вкусивши от древа познания добра и зла, оторвался от существования общего с Богом и стал «быть» для себя. Эта мысль варьируется всеми почти отцами церкви, рассуждавшими на тему cur Deus homo? (почему Бог – человек? (лат.)) И бл. Августин видел начало греха в гордыне – intium peccati superbia (начало греха – гордыня (лат.)).
Humilitas (смирение (лат.)) прежде и после всего сводилась к отречению от своей воли, от самостного бытия в целях возвращения к тому райскому бытию, о котором повествует Библия. Superbia у бл. Августина – утверждение своего права на особое, самостоятельное существование. По-видимому, средние века потому так боролись с плотской любовью, что в ней видели наиболее полное выражение «гордыни», - того amor sui, которое доходит usque ad contemptum Dei, в противуположность amor Dei usque ad contemptum sui (Любовь к себе … до презрения к Богу …любовь к Богу, доведенная до презрения к самому себе (лат.)), говоря языком бл. Августина.
Аскетизм монахов – не только, впрочем, христиан, но и буддистов, мусульман – ставил себе задачей еще в этой жизни истреблять «ненавистное я», дерзновенно позволившее себе вырваться из лона высшего, общего бытия в область непонятной, тягостной, страшной, а потому и неприемлемой свободы.
Шопенгауэр и в христианстве ценил только презрение к дарам мира, к индивидуальному. Правда, про него, как и про монахов и инквизиторов, можно было бы сказать, что, громя индивидуальное, сам он был необыкновенно выраженной индивидуальностью.
 
…И вот тут является вопрос необычайного значения. Не поторопился ли греческий мудрец с заключением, приписав первоначалу ту неизменность, которую мы привыкли чтить на земле?.. если уж говорить о нечестивости, то не вернее ли будет заподозрить в ней не все человеческое существо, а только одну сторону этого существа. Мы хотим понять и объяснить все сразу и до конца, а потому всегда и везде теоретизируем. И думая, что теория равняется истине, до такой степени ей вверились, что у нас никогда и не возникает мысль о том, что как раз она сама, та, которая берет на себя право судить о том, где нечестивость и где благочестие, в своей претензии судить может оказаться нечестивой.
 И в самом деле, допустите, что мое [Л.Шестов] предположение правильно, что природа и в самом деле способна менять свои решения и законы, что, выражаясь языком схоластиков, есть две власти, potentia absoluta и potentia ordinatа (власть абсолютная и власть установленная (лат.)), что природа не только пощадила Александра Македонского и Моцарта, но сберегла и продолжает беречь их, дорожа в них именно их самобытностью, их гордостью, их дерзновенным желанием и способностью существовать и быть не в «лоне», а на свободе…
А что если природа бедна «индивидуальным» и что основная творческая работа ее состоит в том, создавать индивидуальности не такие, о которых говорил Байрон:
To feel me in the solitude of kings
Without the power that makes them bear a crown,
 
(Переживать одиночество королей,
но не иметь силы, которая позволяет им носить корону (англ.)),
 
а такие, которые подобно орлам, не боятся и любят уединение, ибо у них есть силы, нужные для того, чтоб нести тяжесть короны, т.е. существовать самостоятельно, а не в чем-либо ином…
 
Возможно, что нечестивость есть просто выдумка человека, поевшего плодов с древа познания добра и зла и ставшего потому и ограниченным и самоуверенным в своей ограниченности! Природа - до грехопадения человека – ничего о добре и зле даже не знала…
 
…На земле бывали люди, которые не поддались искушению и если не всегда, то, по крайней мере, время от времени испытывали отвращение к плодам древа познания и не боялись открыто говорить о своих чувствах. Укажу здесь на Тертуллиана, на тот отрывок из его размышлений «De carne Christi», который обыкновенно приводится как образец той нелепости, до которой может дойти человек, отказавшийся в своих земных странствиях руководствоваться компасом разумных идей. Человечеству, помешавшемуся на идее разумного понимания, следовало бы ежедневно, вставши от сна, повторять эти слова Тертуллиана. «Распят Сын Божий – не стыдно, потому что вынуждает стыдиться. И умер Сын Божий – оттого и заслуживает веры, что нелепо. И похороненный воскрес – достоверно, потому, что невозможно».
 
Познание добра и зла не есть нечто положительное, как нас учили думать, а отрицательное. И не вечное, а временное, преходящее, не божественное, а человеческое, слишком человеческое… Нужно выбирать между деревом познания добра и зла и деревом жизни…
 
…Лютер опытом своей жизни был приведен к такому признанию, которое для нашего уха звучит, как кощунственный парадокс: «высшая степень веры – верить, что тот милосерд, кто столь немногих спасает и столь многих осуждает, что тот справедлив, кто, по своему решению, сделал нас преступными, так что, выражаясь словами Эразма, кажется, что он радуется мукам несчастных и скорей достоин ненависти, чем любви. Если бы своим разумом я мог бы понять, как такой Бог может быть справедливым и милосердным, не было бы нужды в вере».
 
***
 
Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтоб стать мудрым. Ибо мудрость мира есть безумие перед Богом… (первое послание к Коринфянам Св. Апостола Павла).
 
«Человек поверивший есть человек свободно дерзнувший, преодолевший соблазн гарантирующих доказательств. Знаменитое и непонятое выражение, приписываемое учителю церкви Тертуллиану, - «credo quia absurdum est» (верую – ибо нелепо (лат.)) – характеризует психологическую природу веры. Нужно рискнуть, согласиться на абсурд, отречься от своего разума, все поставить на карту и броситься в пропасть, только тогда откроется высшая разумность веры. Нужно распластаться в акте веры, отречься от себя, тогда поднимаешься, тогда обретаешь высший разум. В последней же глубине вера и знание – одно, т.е. обладание полнотой реального бытия» (Н.Бердяев).
 
***
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЗЛА И СМЫСЛ ИСТОРИИ (Н. Бердяев «Философия свободы»).
 
Кто мы? Обиженная невинность, пленники у внешнего зла, порабощенные чуждой нам стихией, от которой освобождаемся в историческом процессе, или мы преступники перед высшей правдой, грешники, порабощенные внутренней для нас силой зла, за которую мы сами ответственны?
Если зло и страдания жизни, смерть и ужас бытия не являются результатом предмирного преступления богоотступничества, великого греха всего творения, свободного избрания злого пути, если нет коллективной ответственности всего творения за зло мира, нет круговой поруки, то теодицея невозможна, то бытие не имеет никакого смысла и никакого не может иметь оправдания.
 
Идея греха и вытекающей из него болезненности бытия дана нам до всякого рационализирования, до самого противоположения субъекта объекту; она переживается вне времени и пространства, вне законов логики, вне этого мира, данного рациональному сознанию. Время, пространство, материя, законы логики – все это не состояния субъекта, а состояния самого бытия, но болезненные.
Грехопадение совершилось предвечно и предмирно, и из него родилось время – дитя греха и данный нам мир – результат греховности.
 
Отпала от Бога мировая душа, носительница соборного единства творения, и потому все и все в мире участвовали в преступлении богоотступничества и ответственны за первородный грех, в нем свободно участвовало каждое существо и каждая былинка. Мировая душа женственна в своей пассивной восприимчивости как к добру, так и к злу. Тайна этой женственности и есть тайна греха; она связана с свободой.
Можно ли осмыслить происхождение зла, осветить первородный грех, в котором дано начало всемирной истории?
 
Возможно ли сознательно освободиться от соблазнительной дилеммы: возложить на Творца вину за зло, содеянное творением, и вызвать образ злого бога или совсем отрицать объективность зла в мире? Возможно ли сознательно преодолеть персидский дуализм, манихейское допущение двух богов, двух равносильных начал, и пантеистический монизм, отвергающий абсолютное различие между добром и злом, видящий в зле лишь несовершенство частей, лишь недостаточное добро? Гностическое отрицание зла и оправдание зла есть соблазнительное отречение от свободы. Зло - абсолютно алогично, т.е. противно Логосу, непознаваемо, бездонно, бессмысленно. На отрицании зла формируется личность.
 
Возложить на Творца ответственность за зло творения есть величайший из соблазнов духа зла, отравляющий источники религиозной жизни. Соблазн этот с роковой неизбежностью ведет к отрицанию Творца и отнесению источника зла к бессмысленному порядку природы, к внешней стихии, ни за что не отвечающей. Так превращается первоначальное сознание греховности в злобную обиду на мир, в претензии получать все богатства бытия, не заслужив их, в желание отделаться внешним образом от зла, не вырвав корней его.
Человек перестал понимать, почему он так обижен природой, почему он страдает, умирает, почему рушатся его надежды, и озлобляется, мечется, отрекается от благородства своего происхождения. Возрождение религиозного смысла жизни связано с сознанием источника мирового зла, с окончательным решением проблемы теодицеи. Недостаточно человека освободить от внешнего насилия, как то думает социальная религия наших дней, нужно освободиться человеку от внутреннего зла.
Человек должен стать внутренне свободным, достойным свободы и вечной жизни, действительно перестать быть рабом, а не надевать костюм свободного, не казаться могущественным: он должен сознать свой грех, в котором участвовал, и религиозную связь свою с искуплением.
 
Вопрос о смысле историии есть вопрос о происхождении зла в мире, о предмирном грехопадении и об искуплении. История лишь в том случае имеет смысл, если будет конец истории, если будет в конце воскресение, если встанут мертвецы с кладбища мировой истории и постигнут всем существом своим, почему они истлели, почему страдали в жизни и чего заслужили для вечности, если весь хронологический ряд истории вытянется в одну линию и для всего найдется окончательное место.
Все живущее во все времена в разных формах ощущало, что вне времени, в вечности, предмирно было совершено какое-то страшное преступление, что все в этом преступлении участвовали и за него ответственны. Жаждой искупления наполнена вся история мира, и лишь как искупление может быть понят смысл истории.
 
Задача истории - в творческой победе над источником зла, а не в благополучии. Но, чтобы зло было побеждено, должно выявиться его окончательное ничтожество. Пусть сбудутся все обещания древнего змия и змииного пути, тогда выявится ложь этих обещаний. Непосредственные, первоначальные последствия первородного греха устраняются человеческим прогрессом. Внешние и грубые формы зла постепенно отмирают в истории, и прогрессисты справедливо провидят в будущем уничтожение этого первобытного зла. Люди не будут уже поедать друг друга, не будет таких убийств, казней и разбоев, не будет такой тьмы и невежества, такой нужды и беспомощности перед природой.
Но тоска усилится, радости будет еще меньше, ужас пустоты и небытия достигнет размеров небывалых. Внутренняя отчужденность и внешняя связанность будут возрастать по мере внешнего освобождения и насильственного соединения людей. Самые радикальные социальные перевороты не затрагивают корней человеческого бытия, не уничтожают зла, а лишь отводят.
 
Где же корень зла и где место его нахождения?
Кроме бытия нам дано и нами мыслится еще и небытие, злая пустота, очень содержательная в отношении к нашему опыту, нами переживаемая и нами испытываемая. Соблазн манихейского дуализма, соблазн увидеть два равносильных начала бытия, двух богов, в том и коренится, что абсолютное и относительное рассматривают в одной плоскости, как соотносительные и конкурирующие силы. Ответственность за зло потому лишь возлагают на Бога, что считают возможным сопоставлять злое с абсолютно добрым, сравнивать начало зла и Бога. Но начало зла одинаково не находится ни в Боге, ни вне Бога (как бытие самостоятельное). Поэтому Бог не ответствен за зло, и нет никакого другого бога, кроме Бога добра. Внутри Абсолютного не может быть никакого злого бытия, а вне Абсолютного вообще никакое бытие немыслимо.
Зло есть отпадение от абсолютного бытия, совершенное актом свободы, и переход в сферу призрачного бытия – небытия. Диавол не есть сила соотносительная с Богом, противоположная Ему, обладающая своим бытием, сравнимым с бытием в Боге; его сфера – небытие, ложь и обман. Зло не есть особая, самобытная стихия, противостоящая стихии добра, как то думает дуалистическое сознание. Зло – не особая стихия, а превращение всякой стихии в небытие, подмена подлинных реальностей фиктивными, оболгание всех стихий бытия.
Безрелигиозное сознание мысленно исправляет дело Божье и хвастает, что могло бы лучше сделать, что Богу следовало бы насильственно создать космос, сотворить людей неспособными к злу, сразу привести бытие в то совершенное состояние, при котором не было бы страдания и смерти, а людей привлекало бы лишь добро.
Этот рациональный план творения целиком пребывает в сфере человеческой ограниченности и не возвышается до сознания смысла бытия, так как смысл этот связан с иррациональной тайной свободы греха.
По плану творения космос дан как задача, как идея, которую должна творчески осуществить свобода тварной души. В плане творения нет насилия ни над одним существом, КАЖДОМУ ДАНО ОСУЩЕСТВИТЬ СВОЮ ЛИЧНОСТЬ, ИДЕЮ, ЗАЛОЖЕННУЮ В БОГЕ, или загубить, осуществить карикатуру, подделку.
***
 
ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ЗАПАД ИСПОВЕДУЕТ ХРИСТИАНСТВО? (Эрих Фромм).
А в действительности стала ли Европа воистину христианской? Хотя на этот вопрос обычно отвечают утвердительно, серьезные исследования показывают, что обращение Европы в христианство носило сугубо поверхностный характер; уж, в крайнем случае можно говорить о подлинной христианизации в довольно строгих временных рамках – в период между XII и XVI веками, а во все времена до и после этого периода религия в целом выполняла только функцию идеологии, которая требовала подчинения церкви, но не была связана с личностными трансформациями и не доходила до сердец.
 
Иисус Христос был героем любви, героем без власти, который не хотел править, который был против насилия, который ничем не хотел владеть.
Языческий герой видел перед собой совершенно иные цели: завоевывать, побеждать, разрушать и грабить. Его жизнь была наполнена такими ценностями, как честь и слава, сила и власть и превосходство в умении убивать.
Для языческого героя ценность мужчины – в физической силе и способности властвовать, и поэтому он с легким сердцем умирал в минуту победы на поле брани. (Гомеровская «Илиада» - это величайшая поэтическая летопись славных захватчиков.)
 
Если великомученик характеризуется категориями «быть» - давать – делиться, то характер языческого героясоответствует категориям владеть, покорять, угнетать. (Интересно отметить, что появление на сцене языческого героя связано с победой патриархата над матриархатом. Господство мужчины над женщиной – это первый акт завоевания).
 
Вся история западной цивилизации – это история войн, насилия и подчинения. Трудно назвать период или народ, на котором бы не было их следа.
Стоит задуматься о мотивах такого поведения. Только ли внешними (политическими и экономическими) мотивами руководствовались работорговцы, правители Индии, убийцы индейцев и англичане, заставлявшие китайцев завозить в их страну опиум? И были ли они христианами? А те, кто несет ответственность за две мировые войны и кто продолжает гонку вооружений, - разве они христиане? Может быть, только лидеры были воинственными язычниками, а широкие массы населения оставались верны христианству? К сожалению, это не так.
 
Конечно, верно, что лидеры бывают более агрессивны, чем их свита, потому, что они знают за что сражаются; но они никогда бы не смогли бы реализовать свои планы, если бы желание захватывать и побеждать не укоренилось в обществе. А чего стоит сегодняшняя готовность миллионов идти на смертельный риск ради денег, или во имя славы, или во имя тщеславной иллюзии быть «сильнейшей державой мира»?! Или еще один пример. Вспомним яростный национализм, с которым многие люди следят за Олимпийскими играми. А ведь игры должны служить делу мира. Кажется, что зажжен огонь в честь языческого героя: самого настойчивого, самого выносливого бойца и победителя. В христианской культуре место Олимпиады могла бы занять мистерия, театрализованные страсти Христовы, но единственное известное представление такого рода – это туристский аттракцион в Обераммергау (местность в Баварии).
 
Если все это так, то почему бы Европе и Америке открыто не заявить, что время христианства прошло? Это обусловлено несколькими факторами: во-первых, чтобы держать народ в узде и сохранять общественный порядок, общество нуждается в идеологии; во-вторых, подсознательно вступает в действие формула: «Иисус Христос любит за меня, вместо меня; а я могу следовать образцам греческих героев; я все равно буду спасен, ибо отчужденная «вера в Христа» заменяет мне необходимость подражать Христу»
 
Я [Эрих Фромм] все-таки верю, что человек наделен такой глубокой потребностью любить, что мы неизбежно должны испытывать чувство вины, если относимся друг к другу по принципу «Человек человек волк». Поэтому даже иллюзорная вера в любовь помогает нам в какой-то степени заглушить в себе боль от бессознательного чувства виновности в том, что мы проживаем жизнь без любви.
 
***
«Зло ужасающе реально для каждого человека, - писал Юнг, если вы считаете реальностью сам принцип зла, вы точно также можете называть его Дьяволом». Как и почему зло персонифицировано? Наиболее общий ответ таков: зло персонифицировано, поскольку мы воспринимаем его как навязанное нам извне умышленное злодеяние. Не следует отождествлять Дьявола исключительно с иудео-христианским Сатаной. Сатана – это не сам Дьявол, а лишь одно из его проявлений.
 
Дьявол – это апофеоз и объективация враждебной силы, или враждебных сил, воспринимаемая нами как внешние по отношению к нашему сознанию. Эти силы, над которыми наше сознание, по-видимому, не имеет контроля, внушают религиозный трепет, испуг, страх и ужас. Дьявол олицетворяет собой умышленную деструктивность.
Исследование Дьявола свидетельствует о том, что исторически он является проявлением божественного, частью божества. Sine diabolo nullus Deus (Без дьявола Бог – никто). Но с точки зрения морали все его поступки должны быть совершенно отвергнуты. Этот парадокс может быть разрешен только одним способом: интегрированное зло будет обезврежено и подчинено контролю; но для такой интеграции необходимо полностью признать и понять зло. Часть божества, называемая нами Дьяволом, будет выведена из оппозиции и хаоса, будет упорядочена и подчинена контролю, но не подавлением, которое только способствует разрастанию тени в подсознании, а сдерживанием тех элементов зла, которые мы обнаруживаем в самих себе.
***
 
А ЧТО ЖЕ Я СЧИТАЮ ЗЛОМ? СПОСОБЕН ЛИ Я ПРЕОДОЛЕТЬ ЗЛО – ЕСЛИ НЕ В МИРЕ, ТО В СЕБЕ?
Одна из величайших опасностей для человечества в том, что наше собственное зло мы склонны проецировать на других. «И если бы это было так просто! – что где-то черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличать их от остальных и уничтожать. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто же уничтожит кусок своего сердца? … один и тот же человек бывает в разные свои возрасты, в разных жизненных положениях – совсем разным человеком. То к дьяволу близко, то к святому. А имя - не меняется, и ему мы приписываем все» (Солженицын).
 
Психическое развитие, по Юнгу, это процесс индивидуализации. В начале человек имеет лишь хаотическое, недифференцированное представление о самом себе. По мере его развития, добрая и злая стороны в нем отделяются друг от друга. Обычно человек подавляет в себе зло, в результате чего тень в его подсознании разрастается. Если механизмы подавления слишком сильны, то тень эта может достигнуть чудовищных размеров и, переполнив его, внезапно прорваться наружу. Здоровые люди проходят третью ступень развития, ступень интеграции, на которой добрая и злая стороны получают признание и объединяются на уровне сознания.
 
Я разозлил вас, и вам захотелось ударить меня по лицу. Осознавая это побуждение, вы можете решить, что его не следует превращать в действие. Это сознательное сдерживание. Но вы можете отрицать само побуждение, настаивая на том, что у такого замечательного человека, как вы, не может возникнуть подобных желаний. Это бессознательное подавление. Те чувства, которые вы подавляете, не исчезают, но замыкаясь в бессознательном, могут стать одной из причин вашего отвращения к самому себе, они могут побудить вас спроецировать вашу собственную враждебность на других. Познай себя – ибо, если ты не знаешь самого себя, ты ничего не сможешь узнать. Дьявол побежден только тогда, когда он понят нами, когда он интегрирован в нашем индивидуальном опыте. И как пишет Солженицын: «Молча о пороке, вгоняя его в туловище, чтобы только не выпер наружу, - мы сеем его, и он тысячекратно взойдет в будущем».
 
По аналогии с трехступенчатым развитием человеческой психики может быть представлено развитие человеческого восприятия Бога. Иными словами, сначала Бог может казаться совсем недифференцированным. На второй стадии благой Господь полностью отделяется от злого Дьявола; Дьявол изгнан и подавлен. Но на третьей стадии, которая в истории восприятия Бога еще не достигнута, должна произойти интеграция Господа и Дьявола. В «Семи проповедях к мертвым» Юнг выражает свою уверенность в таком развитии божества: «Абраксас молвил то священное и проклятое слово, которое одновременно было и жизнью и смертью. Тем же словом и деянием Абраксас породил истину и ложь, добро и зло, свет и тьму. Поэтому Абраксас ужасен».

 
***
АНАТОМИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕСТРУКТИВНОСТИ (Э.Фромм).
 
Мы должны различать у человека два совершенно разных вида агрессии. Первый, общий для человека и для всех видов животных, - это оборонительная, «доброкачественная» агрессия, которая служит делу выживания вида и рода. Другой вид представляет «злокачественная» агрессия – это деструктивность и жестокость, которые свойственны только человеку, и практически отсутствуют у других млекопитающих; она не имеет филогенетической программы, не служит биологическому приспособлению и не имеет никакой цели.
 
АГРЕССИЯ КАК САМОУТВЕРЖДЕНИЕ.
 
Важнейший вид псевдоагрессии можно в какой-то мере приравнять к самоутверждению. В первоначальном значении слова «быть агрессивным» означали нечто вроде «двигаться в направлении цели без промедления, без страха и сомнения». В буквальном смысле корень aggredi происходит от adgradi (gradus означает «шаг», а ad – «на»), т.е. получается что-то вроде «двигаться на», «на-ступать»).
Концепция агрессии как самоутверждения находит подтверждение в наблюдениях за связью между воздействием мужских гормонов и агрессивным поведением. Мужской гормон выполняет роль стимулятора агрессивного поведения. В биологическом смысле мужчине необходима сила, быстрота и натиск, способность преодолевать преграды. Но при этом же речь идет не столько о враждебно-агрессивном поведении, сколько о наступательности, необходимой для достижения цели. Такая мужская агрессивность существенно отличается от жестокости и деструктивности; это доказывается хотя бы тем, что по данному критерию женщины не менее жестоки и деструктивны.
Как раз многим мужчинам недостает той самой целеустремленно-наступательной активности, которая способствует самореализации личности, в то время как женщины нередко блистательно выполняют такие сложные задачи. Между мужественностью и агрессией, направленной на самоутверждение, явно существует гораздо более сложная система связей, чем это представляется на первый взгляд.
 
Установлено, что тот, кто беспрепятственно может реализовывать свою агрессию самоутверждения, в целом ведет себя гораздо менее враждебно, чем тот, у кого отсутствует это качество целеустремленной наступательности.
Это относится в равной мере и к феномену оборонительной агрессии, и к злокачественной агрессии типа садизма. А причины этого очевидны. Что касается оборонительной агрессии, то она, как известно, представляет собой реакцию на угрозу. Человек, который не встречает препятствий для активного самоутверждения, менее подвержен страхам и потому реже оказывается в ситуациях, на которые приходится отвечать оборонительно-агрессивными действиями.
Садист становится садистом, ибо он страдает душевной импотенцией; ему недостает способности разбудить другого человека и заставить его полюбить себя; и тогда он компенсирует эту свою неспособность стремлением к власти над другими людьми. Таким образом, агрессия самоутверждения повышает способность человека к достижению целей, и потому она значительно снижает потребность в подавлении другого человека (в жестоком, садистском поведении).
 
ОБОРОНИТЕЛЬНАЯ АГРЕССИЯ.
 
Агрессивность и свобода.
 
Вопреки расхожему мнению, что потребность в свободе является достоянием культуры и формируется в процессе воспитания, у нас имеется обширный материал, свидетельствующий, что потребность в свободе является биологической реакцией человеческого организма. Гипотеза о наличии у человека врожденного импульса  борьбы за свободу подкрепляется тем, что свобода является предпосылкой для развертывания всех человеческих способностей личности, ее физического и психического здоровья и равновесия.
Это мнение подтверждается тем фактом, что на протяжении всей истории народы и классы выступали против своих угнетателей, если была хоть малейшая надежда на победу, а иногда и при отсутствии такой надежды. По сути дела, история человечества является историей борьбы за свободу.
Под свободой понимается не отсутствие каких бы то ни было ограничений, ибо всякое развитие возможно лишь в рамках какой-то структуры, а каждая структура требует ограничений. Все дело в том, кому это ограничение выгодно – какому-то одному лицу или учреждению, или же оно необходимо для роста и развития самой структуры личности.
 
Агрессия и нарциссизм.
 
Одним из важнейших источников оборонительной агрессии является угроза нарциссизму.
Нарциссизм можно определить как такое эмоциональное состояние, при котором человек реально проявляет интерес только к своей персоне, своему телу, своим потребностям, своим мыслям, своим чувствам, своей собственности. Лишь то имеет значимость, что касается его самого, а остальной мир в эмоциональном отношении не имеет ни запаха, ни цвета; и потому человек-нарцисс обнаруживает слабую способность к объективности и серьезные просчеты в оценках.
 
Если человек-нарцисс чувствует себя ущемленным, если его критикуют, унижают, недооценивают, то это вызывает у нарцисса чувство возмущения и гнева, вне зависимости от того, дает ли он им волю. Насколько интенсивной может быть часто эта агрессивная реакция, можно судить хотя бы потому, что человек, ущемленный в своем нарциссизме, никогда в жизни не простит обидчика, ибо он испытывает такую жажду мести, которая ни в какое сравнение не идет с реакцией на любой другой ущерб – физическую травму или имущественные потери.
Большинство людей не подозревают о своем нарциссизме и обнаруживают лишь его косвенные проявления. Так, например, люди обычно испытывают преувеличенное восхищение собственными родителями или собственными детьми. Среди политических лидеров часто встречается очень высокая степень нарциссизма. Личности с высокой степенью нарциссизма буквально нуждаются в славе, иначе они могут впадать в депрессию.
Если речь идет не об индивидуальном, а о групповом нарциссизме, то индивид в полной мере осознает свою принадлежность к коллективной идеологии и открыто выражает свои взгляды. Когда кто-либо утверждает: «Моя родина – самая прекрасная на свете» (или моя нация – самая умная, моя религия – самая развитая и т.д.), то это никому не кажется безумием. Напротив, это называется патриотизмом, убежденностью, лояльностью. Это звучит как вполне реалистичное и разумное ценностное суждение, тем более что оно разделяется многими членами группы. И такое единодушие обеспечивает превращение фантазии в реальность; ведь у большинства людей представление о реальности опирается не на раздумья или критический разум, а на единое мироощущение группы.
Групповой нарциссизм выполняет важные функции.
 
Во-первых, коллективный интерес требует солидарности, а апелляция к общим ценностям цементирует группу изнутри и облегчает манипулирование группой в целом.
 
Во-вторых, нарциссизм создает членам группы ощущение удовлетворенности, особенно тем, кто сам по себе мало что значит. Степень группового нарциссизма соответствует реальной неудовлетворенности жизнью. Социальные классы, которые имеют больше радостей в жизни, менее подвержены фанатизму. (Фанатизм – это характерная черта группового нарциссизма).
 
В случае конфликта с другой группой, которая также страдает коллективным нарциссизмом, возникает жуткая вражда. Собственная группа выдается за защитника человеческого достоинства, морали, права и благосостояния. Другая же получает проклятия, ее обвиняют во всех грехах, от обмана и беспринципности до жестокости и бесчеловечности. Оскорбление символов группового нарциссизма (например, знамени, личности кайзера, президента или посла) вызывает в народе реакцию столь бешеной агрессивности, что они готовы поддержать даже милитаристскую политику своих лидеров.
 
Групповой нарциссизм представляет собой один из главных источников человеческой агрессивности, и все же это всего лишь реакция на ущемление витальных интересов. Данная форма оборонительной агрессивности отличается от других форм лишь огромной интенсивностью. И столь резкими проявлениями, которые граничат с патологией.
 
Агрессивность и сопротивление.
 
Еще одним серьезным источником оборонительной агрессии является реакция человека на попытку лишить его иллюзий; это бывает когда кто-то пытается «вытащить на свет божий» вытесненные влечения и фантазии. Все знают, сколь гневной бывает реакция матери, когда ей говорят, что она держит детей под своим крылом не из любви, а ради удовлетворения своего чувства обладателя и повелителя.
 
Агрессия и конформизм.
 
 К конформистской агрессии относятся различные агрессивные действия, которые обусловлены не разрушительными устремлениями нападающего, а тем, что ему предписано действовать именно так, и он сам считает своим долгом подчиниться приказу.
Непослушание – самый страшный первородный грех. Авраам был готов покорно принести в жертву своего единственного сына Исаака. Солдат, который убивает и калечит других людей, пилот-бомбардировщик, который уничтожает в один миг тысячи человеческих жизней. Многие разрушительные действия совершаются исключительно из чувства послушания и нежелания оказаться трусом в глазах своего окружения. Конформистскую агрессию можно вообще квалифицировать как псевдоагрессию. Я этого не делаю потому, что послушание нередко вызывает к жизни дополнительные агрессивные импульсы, которые при других обстоятельствах и вовсе бы  не появились.
 
Инструментальная агрессия.
 
«До тех пор, пока в войне видят зло, она всегда будет обладать известной привлекательностью. Когда в ней научатся видеть вульгарность, она не привлечет никого. Конечно, такая перемена произойдет не скоро и в ней не сразу отдадут себе отчет». (О.Уайльд «Критик как художник»).
Разрушение само по себе не является целью, оно лишь вспомогательное средство для достижения подлинной цели.  Жадность есть страсть; это означает, что она сопровождается определенным энергетическим зарядом, который неумолимо тянет человека к объектам вожделения. Алчущий, у которого нет достаточных средств для удовлетворения своих желаний, становится нападающим. Яркий пример тому – человек, потребляющий лекарства или наркотики.
 
Важнейшим случаем инструментальной агрессии является война.
 
Фрейд в известном письме Альберту Эйнштейну не утверждал, что война обусловлена человеческой деструктивностью, а видел причину войн в реальных конфликтах между группами.
 
От вавилонских царей и греческих правителей до государственных деятелей современности – все и всегда планировали свои войны. Причем мотивы могли быть самыми разными: земли и полезные ископаемые, рынки сырья и сбыта, экспансия и самооборона.
 
***
О, ужас, о, позор – глядеть, как братья
Друг с другом сочетаются резней,
Звереют, на устах у них проклятья…
 
И все сильней был бой, и все страшней;
Среди бойцов замедлив, я увидел,
Как ты гнусна, о, Ненависть, в своей
Свирепости…
Земля кругом как бы была изрыта,
Менялся жребий схватки вновь и вновь,
И с грудью грудь была враждебно слита,
Одни других душили – страшный вид!
Глаза их выходили из орбит.
 
Язык их, как у бешеной собаки,
Болтался мягкий, пеной осквернен;
Нужда, Чума, таящийся во мраке
Безумный Лунатизм, Кошмарный Сон –
Все собственной отмечено печатью,
И в том была твоя печать, Война.
 
(П.Б.Шелли «Возмущение Ислама», перевод К. Бальмонта).
***
 
   Сальвадор Дали «Лицо войны».
 
 
ВОЕННЫЙ ЦИНИЗМ (Петер Слотердайк).
 
«Собаки, вы что же, собрались жить вечно?» (Фридрих II).
 
«В конце концов одно из самых главных последствий войны состоит в том, что человека отучают быть личностью» (Воннегут, «Бойня номер пять»).
Лучше пять минут побыть трусом, чем потом всю жизнь - мертвым (Солдатская поговорка).
«Если бы народы знали, из-за чего мы воюем, никогда не удалось бы устроить хоть одну приличную войну» (Прусский король Фридрих II).
 
И прусский премьер-министр фон Бисмарк был заметно потрясен ужасами войны. «Война – это ад, и тот, кто развязывает ее росчерком пера, - сущий дьявол!» - заявил он, не считаясь с тем, насколько неустанно он сам участвовал в этом! (В.Штибер).
 
Бегство древнее нападения, как доказывают антропологические исследования. Судя по их результатам, человек был лишь отчасти хищным животным (охотником), а вовсе не животным, apriori созданным для войны; тем не менее изобретение оружия – для нанесения ударов, метания, стрельбы – сыграло ключевую роль в антропогенезе. Если понимать трусость как первичную склонность к уклонению от конфликтов, то в хозяйстве человеческих инстинктов она должна иметь приоритет по отношению к желанию сражаться. Бежать поначалу было умнее, чем оставаться на месте и принимать бой. «Тот, кто умнее, уступает».
 
Военный цинизм может появиться тогда, когда военно-психологическое развитие приводит к четкому очерчиванию в обществе трех типов мужских характеров, выделяемых в зависимости от их отношения к вооруженной борьбе: «герой», «склонный выжидать» и «трус». (Это деление уже намечается у тех видов животных, которые обладают высоким уровнем внутривидовой агрессии, например в популяциях оленей). Героика была и остается – в какой-то мере вплоть до сегодняшнего дня – доминирующим культурным фактором. Культ агрессивного, победоносного воина проходит красной нитью через всю историю письменных преданий
 
Образ героя безжалостно навязывается как высокий образец для подражания всем несущим военную службу группам мужчин. Герой греется в лучах славы…
Вероятно, надо усматривать хороший знак в том, что в современных армиях солдат – вплоть до самого высокого ранга – воспитывается как воин, склонный выжидать (повиновение плюс самостоятельное мышление, «гражданин государства в военной форме»), который не стремится завязать борьбу без всякого повода. Только в определенных военных и политических группировках, отличающихся крайней ориентацией, еще сохраняется характерный агрессивный менталитет – таковы «ястребы»…
В сознании труса содержится толика военного кинизма – и в то же время толика высокого критического реализма! Он не может во всеуслышание признаться в своей трусости – тогда его и подавно удостоили бы всеобщего презрения, - но точно так же не может просто взять и освободиться от нее. В нем начинает копиться – наверняка отравленный каплей презрения к самому себе - критический потенциал, направленный против героической этики.
 
Поскольку трус вынужден притворяться сам, он становится более чувствительным к притворству других. Когда герои и склонные выжидать гибнут под ударами превосходящего противника, только трус, позволивший себе бегство, выживает. Отсюда сарказм: лошади – это то, что остается от героев.
Трусость – как сырье, встречающееся в изобилии и присутствующее во всех, – должна быть переработана в жаждущее сражаться геройство или, по меньшей мере, в склонность выжидать, проявляя мужественную готовность к борьбе…
 
«Собаки, вы что же, собрались жить вечно?». Циник вполне понимает своих кинических собак, но тем не менее умирать все-таки нужно. Когда Фридрих II так, в патриархально-юмористическом тоне, говорит о пруссаках, мы слышим речь просвещенного господского сознания…
Как соматически, так и психологически война использовала и выбросила «воина». «Настоящий мужчина» утонул во рвах, заполненных грязью, был разорван на куски снарядами или искалечен. В современной артиллерийской войне распалась и последняя связь между геройством и выживанием. «Деловым и реалистичным» стал союз между солдатами и оружейными системами; человек в военной форме должен был приучиться смотреть на себя как на «человеческий фактор» в войне машин и действовать сообразно этому. Прочно вошедшее в обиход выражение из языка генерального штаба – «человеческий материал» - все более и более утверждало современную форму самопознания и отношения к себе. Тот, кто выжил на войне, должен был научиться воспринимать себя самого, свое тело, свою мораль, свою волю как нечто вещественное.
В душах тех, кто уцелел на войне, их мертвые так и не обрели покоя. Сознание было потрясено изменением качества смерти: только Западный фронт 1916 года, в центре которого стоял форт-призрак Верден, «потребовал» свыше миллиона жизней. Впервые за всю историю человечества свершившимся фактом стало то, что на языке сегодняшней американской стратегии ядерной войны именуется MEGA-CORPSE (гигантский труп, миллион убитых).
 
С появлением артиллерийской и окопной тактики ведения войны смерть в сражении превратилась из смерти в движении в смерть на позиции, в смерть статичную.
 
«В середине нашего века было подсчитано, что за предшествующий период длительностью в 3421 год на войны было потрачено 3153 года, тогда как мир длился в целом 268 лет. Если воспользоваться масштабом метровой линейки, то на мир придется только восемь сантиметров; остальные девяносто два – организованное и узаконенное в глазах общественного мнения убийство. Первая мировая война за четыре года унесла больше жизней, чем все войны, которые велись на земном шаре в течение предшествующих ста двадцати пяти лет (а за это время были и наполеоновские походы, и Крымская война, и русско-турецкая, и итало-австрийская, и франко-прусская, и англо-бурская, и русско-японская, и американо-испанская, и каких только не было). («Литература США XX века». Наука, 1978, с. 441)
«Много ли людей можно было переколоть штыком, перерубить шашкой, перестрелять из мушкета? Счет потерям велся на тысячи. В 1914 г. все изменилось: стали сразу считать на миллионы (было убито десять миллионов, ранено и искалечено – двадцать миллионов). Человеческому сознанию нужно было как-то освоиться с новым положением вещей… Хэмингуэй вспоминал: «Первая мировая война вызывала у меня такое отвращение, что я целых десять лет не мог писать о ней…). (там же, с. 442).
 
Инвалиды мировой войны играют в карты.
Художник О.Дикс, 1920.
 
«…Они умирали среди грохота, дыма, газа, грязи и дождя. Они умирали в глубоких траншеях, засыпанные взрывами и задыхаясь под навалившейся землей. Они умирали, раздираемые кашлем от газа. Они умирали от жгучей боли в ранах. Они умирали везде: на земле, под землей, в воздухе, в мертвых лесах, на холмах, в воронках от снарядов. В конце они сражались уже без всякой надежды. Они были брошены всеми и стояли в одиночку.  Единственное, чего у них было не отнять никому: они знали, какими они были» (Шаувеккер).
« Упершись ладонями в землю, он смотрел прямо перед      собой. Над ним уже было не небо, а сосущий смертельный ужас! Где тут место для жизни? Где сладкие звуки роста? Где почки? Где это нежное эхо надежды? Сверкая и угасая в горькой агонии, прошипела последняя жалкая искра надежды, гнетуще тяжелым замер мир в падении и страхе». (Э.Ремарк «Искра жизни»).
«Жестокая Америка,
Когда ты оскверняешь наши тела и землю
Душу свою ты убиваешь, не нашу.
(«Плачущая женщина» Дениза Левертов).
 
Спрос на искусственные руки и ноги во Вьетнаме в настоящее время, кажется больше, чем когда-либо в мире, но запас их ограничен. Во всяком случае, для штатских его не хватает. Самые страшные раны, которые я видела, причинены напалмом (бензиновым желе). Там, где горящий напалм попадает на кожу, плоть расплавляется и превращается в толстые ошметки. Не хватает медикаментов и персонала, чтобы обработать эти раны… Это оружие было применено в более чем 1400 деревень… Тысячи детей каждый месяц погибают из-за этой войны. Раненые лежат на деревянных нарах, часто по двое, на носилках в коридорах, везде… (Марта Геллхорн, жена Хемингуэя, писательница и репортер американского журнала для женщин «Ледиз хоум джорнэл»).
 
Рональд Ковик (род. в 1946 г.) – активный деятель антивоенного движения в США, инвалид вьетнамской войны, во время которой служил в пехоте. Его книга «Рожденный четвертого июля» (1976) – документальное автобиографическое повествование.
РОЖДЕННЫЙ ЧЕТВЕРТОГО ИЮЛЯ.
Я – оживший мертвец,
День павших - в инвалидном кресле,
Я ваш янки-дудль,
Ваш Джон Уэйн, с войны пришедший,
Праздничная хлопушка,
Рвущаяся в гробу.
 
…Кровь из раны в плече все течет, заливая пулезащитный жилет, пули щелкают, зарываясь в песок совсем рядом. Я пытаюсь пошевелить ногами, но не чувствую их. Пробую вздохнуть – не могу. Я должен выбраться отсюда, не знаю как, но должен.
Слева от меня кто-то кричит, чтобы я поднимался. Он кричит и кричит, но я увяз в песке.
- Вытащите меня отсюда, вытащите, да помогите же! Помогите, пожалуйста! Помогите! О господи!
- Санитар! – кричу я. – Позовите санитара!
Громкий свист, и я слышу вопль:
- Палец! Палец отстрелили! Сержант, надо отходить! Отходить пора!
- Не могу! – хриплю я. – Ноги отнялись! Я ничего не чувствую!..
Смотрю, как он бежит назад к деревьям.
- Сержант, что с вами? – Кто-то снова зовет меня, и я пытаюсь обернуться. Опять выстрел и вскрик: «А-а-а!» Я слышу, как позади меня падает тело.
Он, должно быть, убит, но мне все равно. Я хочу жить. Мне все равно.
И опять кто-то подползает сзади, чтобы спасти меня.
-Убирайся отсюда, - ору я. – Катись к чертовой матери!
Высокий негр с длинными жилистыми руками подхватывает меня и перебрасывает через плечо. Треск пуль вокруг - словно рвутся снаряды хлопушек. Они все рвутся и рвутся, кажется, само небо закрутилось вокруг нас. «Сукины дети, сукины дети!» - кричит негр. Свист пуль, и это небо, и солнце на моем лице, и онемелое тело, перекореженное, бессильно обвисшее, вновь и вновь, погружающееся в песок, вверх-вниз, перекатываясь, проклиная, задыхаясь. «Сукины дети, сукины дети!»
Наконец, меня стаскивают в яму в песке. Не сказав ни слова, негр убегает. Я так и не видел его лица. Мне никогда не узнать, кто он. Он исчез навсегда. И вот уже другие поддерживают меня, перевязывают раны. На их лицах страх.
- Ничего, - говорю я. – Все прекрасно!
Мне только что спасли жизнь…
С грохотом начинают рваться сотни снарядов. Я смотрю в небо, потому что не могу пошевелиться. Над ямой во всех направлениях пробегают люди. Я вижу их ноги и испуганные лица... В яму прыгает высокий человек, прижимая меня к земле.
- Господи, - кричит он. – Господи, спаси и помилуй!
Начинается атака. Меня выносят из ямы – двое, трое, четверо… быстро привязывают ремнями к носилкам. Мои ноги свисают по сторонам, но тут кто-то догадывается, что я не могу ими управлять, и укладывает их на носилки… «Спокойнее», - твержу я себе, пока мои ноги прихватывают ремнями, пока мое изуродованное тело несут в санитарную машину, к другим раненым. Захлопывается тяжелая стальная дверь, и нас везут назад, через реку, на северный берег – в расположение нашего батальона.
Вокруг стонут раненые: «Господи, спаси меня!», «Помогите!» О, черт, мы же совсем беспомощны. УЖЕ НЕ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ, НЕ ГЕРОИ С ПЛАКАТОВ, НЕ КАК В ДЕНЬ ВЫПУСКА. Это – настоящее. «Мама!» - стонет человек, у которого нет лица. «Я не хочу умирать! – кричит молодой парень, придерживая руками вываливающиеся кишки. – Нет, нет! Ну помогите же! Мама!» - кричит он…
 

 
ЗЛОКАЧЕСТВЕННАЯ АГРЕССИЯ: ПРЕДПОСЫЛКИ.
 
Деструктивность возникает как возможная реакция на психические потребности, которые глубоко укоренились в человеческой жизни, деструктивность – результат взаимодействия различных социальных условий и экзистенциальных потребностей человека.
 
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ПОТРЕБНОСТИ:
 
Ценностные ориентации и объект почитания.
 
Человеку нужна система координат, жизненных ориентиров, ценностных ориентаций. У него не было бы возможности ориентироваться и найти точку опоры, которая позволяет человеку классифицировать все впечатления, обрушивающиеся на него. Мир имеет для него определенный смысл, и совпадение его собственной картины мира с представлениями окружающих его людей является для него лично критерием истины.  
Человеку необходима также цель, которая указывает ему, куда он должен идти. Животное таких проблем не знает. Его инстинкты обеспечивают ему и жизненные ориентиры, и жизненно важные цели. Человек нуждается в объекте почитания и преданности, подчинения и любви. Объектом почитания может быть что угодно. Человек может поклоняться идолу, который потребует от него убийства собственных детей, или идеалу, который побуждает его беречь и защищать их. Он может стремиться к умножению жизни или к ее уничтожению. Целью может стать жажда денег или жажда власти, стремление любить или ненавидеть, желание быть храбрым и продуктивным. Сама по себе потребность в таком служении – это первичная экзистенциальная потребность, которая должна быть удовлетворена любой ценой и во что бы то ни стало; хотя, разумеется, вопрос об объекте имеет огромное значение, ведь это вопрос о том, какие у тебя идолы и какие идеалы.  
 
Исторические корни.
В момент рождения человек еще симбиотически связан с матерью. И даже после разрыва этой связи остается огромная потребность сохранить первоначальные узы. Осознав свою изолированность, человек должен найти новые связи со своими согражданами. Без сильных эмоциональных связей с миром человек будет невыносимо страдать от своего одиночества и потерянности. Но ведь в его силах установить различные формы связи с другими людьми.
 Он может любить других людей – для этого он должен быть сам независимой и творческой личностью, или он должен установить некие симбиозные связи, т.е. стать частью какой-то группы или сделать группу людей частью своего Я. В этом симбиозном союзе он стремится либо к господству над другими (садизм), либо к подчинению (мазохизм). Если человеку закрыты и путь любви, и путь симбиоза, тогда он вступает в отношения с самим собой (нарциссизм).
Последняя, и злокачественная, форма решения этой проблемы (в сочетании с экстремальным нарциссизмом) – это деструктивность, желание уничтожить всех остальных людей. Если никто, кроме меня, не существует, то нечего бояться других и мне не нужно вступать с ними в отношения. Разрушая мир, я спасаюсь от угрозы быть уничтоженным.
 
Чувство единения.
Экзистенциальная раздвоенность человека была бы невыносима, если бы он не мог установить единство с самим собой, а также с природным и социальным миром вокруг себя. Есть немало возможностей обрести это единство. Человек может отключить свое сознание, приводя себя в состояние экстаза или транса, он может попытаться идентифицировать себя с животным, чтобы вернуть утраченную гармонию с природой. Целостность может быть достигнута, когда человек всю свою энергию направляет на служение одной страсти: к деньгам, к власти, к славе или к разрушению.
Есть только один путь к целостности, который не делает человека инвалидом, единство достижимо лишь на пути всестороннего развития разума, а также способности любить. Как бы велики ни были различия между даосизмом, буддизмом, пророческим иудаизмом и евангелическим христианством, все эти религии имеют общую цель: дать человеку чувство единения, и притом не ценой возврата к животному существованию, а путем собственно человеческого самовыражения – в единстве с природой, со своими согражданами, с самим собой.
 
Творческие способности.
«У нас есть стремление к познанию, но еще сильнее наше стремление к осуществлению действий» (К.Гроос). Когда человек понимает, что он живет в страшном мире и бессилен что-либо в нем изменить, его может охватить отчаяние. Однако он не позволяет, чтобы его считали пассивным объектом, а для этого он постоянно поддерживает в себе и создает для окружающих ощущение своей дееспособности, т.е. он все время должен действовать.
В отношении к другим людям принципиальная альтернатива состоит в том, что человек чувствует себя способным либо вызывать любовь, либо доставлять людям страдание, вселять в них ужас. В отношении к вещам альтернатива состоит в том, что человек стремится либо строить что-то, либо разрушать. Как бы ни были противоположны эти альтернативы, они являются только различными реакциями на одну и ту же экзистенциальную потребность действовать.
(В книге «Здоровое общество» Фромм называет 5 экзистенциальных потребностей:1) в привязанности, соотнесенности, 2) в трансцендентности, 3) в обрастании корнями, 4) в чувстве идентификации, 5) в системе координат и объекте почитания).
 
Возбуждение и стимулирование.
Человеческий организм (точно также,  как животный) нуждается не только в некотором минимальном отдыхе, но и в некотором (хоть минимальном) количестве волнения (возбуждения). Катастрофа, убийство, пожар, война и секс – вот одни источники волнения, но, с другой стороны, такими источниками являются любовь и творческий труд. Существуют стимулы, которые вдохновляют человека, заставляют его трепетать. Таким источником воодушевления может стать, например, ландшафт, музыка, прочитанный роман или встреча с любимым человеком, новая идея или удачные стихи.
 
Оказывается,  у человека гораздо более сильное возбуждение вызывают гнев, бешенство, жестокость или жажда разрушения, чем любовь, творчество или другой какой продуктивный интерес. Оказывается, что первый вид волнения не требует от человека никаких усилий: ни терпения, ни дисциплины, ни критического мышления, ни самоограничения; для этого не надо учиться, концентрировать внимание, бороться со своими сомнительными желаниями, отказываться от нарциссизма. Людей с низким духовным уровнем всегда выручают «простые раздражители»; они всегда в изобилии: о войнах и катастрофах… Можно и себе самому создать аналогичные «раздражители»: ведь всегда найдется причина кого-то ненавидеть, кем-то управлять, а кому-то вредить. Теперь уже точно известно, что многие браки не распадаются потому, что дают возможность супругам, подчиняя или подчиняясь, постоянно переживать и воспроизводить такие состояния, как ненависть, скандалы, унижения. То есть, супруги остаются не вопреки, а благодаря своим схваткам.
 
Хроническая депрессия и скука.
По отношению к проблеме скуки и возбуждения следует различать три категории лиц:
а) Люди, способные продуктивно реагировать на стимулирующее раздражение; они не знают скуки.
б) Люди, постоянно нуждающиеся в вечной смене раздражителей, обречены на хроническую скуку, но умеют ее компенсировать. Хроническая скука – представляет одну из основных психопатологий современного технотронного общества. Можно сказать, что сегодня одна из главных целей человека состоит в том, чтобы «убежать от собственной скуки».  Можно «заглушить» неприятное ощущение пустоты сиюминутным возбуждением, применив любой стимулятор (развлечение, шоу, алкоголь, секс), но на бессознательном уровне человек пребывает в тоске.
 
Один пример неосознанной тоски приводит доктор Эслер. Он рассказывает о своем пациенте. Это был студент, который имел большой успех у девушек.  Хотя он постоянно повторял, что жизнь прекрасна, он иногда чувствовал себя подавленным. Однажды он под гипнозом увидел «черную пустую площадь с большим количеством масок». На вопрос аналитика, где же находится это место, он ответил: «Это у меня внутри». Маски – это различные роли, которые он играет, чтобы сделать вид, что ему хорошо. Когда терапевт спросил его, не спасает ли от скуки секс, он ответил: «Секс – тоже скука, но не в такой мере, как все остальное».
 
О том, что такое скука, рабочие знают лучше, чем средние буржуа и высшие слои. Рабочим не хватает удовлетворенности, в то время как другие социальные группы хоть в какой-то мере могут выразить свою фантазию, свою способность к творчеству.
в) Люди, которых невозможно ввести в состояние возбуждения нормальным раздражителем. Эти люди больные. Состояние хронической депрессии.
Особо опасным следствием «некомпенсированной скуки» выступают насилие и деструктивность. Чаще всего это проявляется в пассивной форме: когда человеку нравится узнавать о преступлениях, катастрофах, смотреть жестокие кровавые сцены, которыми нас «пичкает» пресса и телевидение. Многие потому с таким интересом воспринимают эту информацию, что она сразу же вызывает волнение и таким образом избавляет от скуки. Но от пассивного удовольствия по поводу жестоких сцен и насилия всего лишь шаг к многочисленным формам активного возбуждения, которые достигаются ценой садистского и деструктивного поведения.
Вот случай, имевший место в 1972 году, в Аризоне. 16-летний подросток, который отлично учился в школе и пел в церковном хоре, застрелил своих родителей. Юноша сказал о своих родителях следующее: «Они очень постарели. Я на них совершенно не сержусь и вообще ничего против них не имею».
 
Очевидно, что мотивом подобных убийств является не ненависть, а невыносимое чувство скуки, беспомощность и потребность видеть хоть какие-то нестандартные ситуации, как-то проявить себя, на кого-то произвести впечатление, убедиться, что существуют такие деяния, которые могут прекратить монотонность повседневной жизни.
 
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ СТРАСТЕЙ.
 
Как сказал Гольбах, французский философ-просветитель: «Человек, лишенный желаний и страстей, перестает быть человеком».
Человек не может существовать как простой «предмет», как игральная кость, выскакивающая из стакана; он сильно страдает, если его низводят до уровня автоматического устройства, способного лишь к приему пищи и размножению. Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях; и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создает себе драму разрушения.
Сексуальные потребности и голод составляют сравнительно малую долю среди всех прочих мотивов поведения. Стержнем мотивационной сферы человека являются страсти – на рациональном и иррациональном уровне: потребность в любви, нежности и солидарности, в свободе и правде, в сохранении чести и совести.  Человеком владеют такие страсти, как жажда власти, подчинения и разрушения; такие слабости, как нарциссизм, жадность, зависть и тщеславие. Эти страсти влекут его по жизни, они дают пищу не только для сновидений, но и являются источником, который питает все религии мира, все мифы и легенды, искусство и литературу, - короче все, что придает жизни вкус и цвет, что делает ее интересной и значимой, ради чего стоит жить.
 
СОЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ.
 
Человека деструктивного можно рассматривать как экзистенциального отступника, как человека, которому не удалось стать тем, кем он мог бы стать соответственно своим экзистенциальным способностям.
У человека всегда есть две возможности: либо остановиться в своем развитии и превратиться в порочное существо, либо полностью развернуть свои способности и превратиться в творца. А какая из этих возможностей станет действительностью – это во многом зависит от того, есть ли в обществе условия для роста и развития индивида или нет.
Насколько специфические условия существования человека ответственны за возникновение у него жажды мучить и убивать, а также от чего зависит характер и интенсивность удовольствия от этого?
Внешние факторы только способствуют или препятствуют развитию определенных черт характера и определенных границ, в рамках которых он действует. Тем не менее, каждый человек сохраняет свой собственный разум, свою волю, а также неповторимые особенности своего индивидуального развития.
Что мы должны включить в окружающие условия, необходимые для полного развития всех человеческих возможностей?
Этому вопросу посвящены тысячи книг. Опыт истории показывает, что, способ производства, основанный на отсутствии эксплуатации, активном интересе индивидов к труду и к жизни, способствует всестороннему развитию личности, в то время как отсутствие таких условий тормозит плодотворное формирование личности.
 
ЗЛОКАЧЕСТВЕННАЯ АГРЕССИЯ: ЖЕСТОКОСТЬ И ДЕСТРУКТИВНОСТЬ.
 
КАЖУЩАЯСЯ ДЕСТРУКТИВНОСТЬ.
 
Современный человек связывает кровопролитие только с деструктивностью. С точки зрения «реализма» это так и есть. Но если взять не сам по себе акт кровопролития, а проследить его значение в глубинных пластах человеческой психики, то можно прийти  к совершенно иным ассоциациям: пролив кровь (свою или чужую), человек соприкасается с энергией жизни.
На архаическом уровне этот акт сам по себе был уже достаточно сильным переживанием, а когда кровь проливалась к тому же во имя богов, то это было актом величайшего поклонения. И здесь вовсе не обязательно должен был присутствовать разрушительный мотив. Сходные соображения, возможно, имеют отношение и к людоедству. У представителей теории врожденной деструктивности каннибализм фигурирует нередко чуть ли не как основной аргумент.
 
СПОНТАННЫЕ ФОРМЫ.
 
Деструктивность встречается в двух различных формах: спонтанной и связанной со структурой личности. Под первой формой подразумевается проявление дремлющих (необязательно вытесняемых) деструктивных импульсов, которые активизируются при чрезвычайных обстоятельствах, в отличие от деструктивных черт характера, которые не исчезают и не возникают, а присущи конкретному индивиду в скрытой или явной форме всегда.
Богатейшие и ужасающие документы относительно спонтанных форм деструктивности нам дают летописи цивилизованных народов. История войн является хроникой безжалостных убийств и пыток, жертвами которых становились и мужчины, и женщины, и дети. Часто возникает впечатление какой-то вакханалии… Убийство было еще самым мягким проявлением деструктивности. Спонтанные взрывы разрушительности не проявляются безо всякой причины. Во-первых, внешние обстоятельства, стимулирующие их, как например, войны, религиозные или политические конфликты, нужда и чувство обездоленности. Во-вторых, есть также субъективные причины – высокая степень группового нарциссизма на национальной или религиозной почве или склонность к состояниям транса и т.д. По-видимому, без провоцирующих факторов деструктивная энергия народов дремлет.
 
Деструктивность отмщения.
Агрессивность из мести –это ответная реакция индивида на несправедливость, которая принесла страдания ему или кому-либо из членов его группы. Такая реакция отличается от обычной оборонительной агрессии в двух аспектах.
Во-первых, она возникает уже после того, как причинен вред, и поэтому о защите от грозящей опасности уже говорить поздно. Во-вторых, она отличается значительно большей жестокостью и часто связана с половыми извращениями. Не случайно в языке бытует выражение «жажда мести.
Кровная месть является священным долгом. Не только кровная месть, но и все формы наказания – от самых примитивных до самых совершенных – являются выражением мести. Классической иллюстрацией этого служит lex talionis (закон возмездия: око за око, зуб за зуб) Ветхого завета.
Почему мстительность является такой глубоко укоренившейся и интенсивной страстью?
 
***
«Но убить человека, даже из ненависти, даже из мести это все равно что ампутация. Пусть этот человек совершил против тебя самую гнусную несправедливость на свете, когда ты его убил, ты навсегда отсек какую-то часть себя… Ты взял на себя роль бога, и судил его, и вынес ему приговор. И когда ты приговорил его, убил его, все ответы на те вопросы будут вместе с ним преданы забвенью. Останешься только ты, ты, который потерял это знание, и в тебе столько боли, словно тебя четвертовали. И эта боль останется с тобой на всю жизнь» (Стайрон).
 
Экстатическая деструктивность.
Если человек страдает сознанием одиночества, беспомощности и тоски, он может попытаться преодолеть свое экзистенциальное бремя путем перехода в состояние экстатического транса, где он (как бы вне себя) приходит к единению с природой и с самим собой. Для этого есть много возможностей. Одна из них дана человеку природой в форме сексуального акта.
Есть другие, более устойчивые способы получения экстаза, мы встречаемся с ними в религиозных культах (например, в экстатических танцах), при употреблении наркотиков, в сексуальных оргиях или в состоянии транса…
Существуют также другие формы экстаза, при которых ненависть и агрессивность оказываются в центре внимания. Возьмем, к примеру, обряд инициации известный германским народам. Речь идет об обряде посвящения. Юноша подвергается ритуальному испытанию, в ходе которого он идентифицирует себя с медведем. Посвященный таким образом обычно становится агрессивным. В словах «furor teutonicus» (гнев тевтонца) находит отражение священный и магический характер этого состояния буйства. Главной целью является достижение состояния, близкого к трансу, при котором человек преисполнен всепоглощающим чувством ярости.
 
Поклонение деструктивности.
С деструктивностью экстаза можно в какой-то мере сравнить поведение человека, живущего в состоянии хронической ненависти. Это совсем не то, что мгновенная вспышка гнева, это концентрация отрицательной энергии и колоссальная целеустремленность личности, все силы которой направлены на то, чтобы разрушать. Здесь перманентное служение идеалу разрушения, принесение своей жизни в жертву кумиру.
 
ДЕСТРУКТИВНЫЙ ХАРАКТЕР: САДИЗМ.
 
Нам известны две распространенные точки зрения на сущность садизма. Первая нашла выражение в понятии алголагнии (от algos – «боль» и lagneia – «желание»). Автором ее считается Шренк-Нотцинг (начало 20 века). Он делит алголагнию на два типа: активную (садизм) и пассивную (мазохизм). По этой классификации сущность садизма заключается в желании причинить боль, вне зависимости от наличия или отсутствия сексуальных мотивов.
Другой подход усматривает в садизме прежде всего сексуальный феномен во фрейдистском смысле. Согласно этому взгляду, даже те садистские желания, которые внешне не связаны с сексуальностью, все равно имеют сексуальную мотивацию, только на бессознательном уровне.
Я не собираюсь оспаривать, что сексуальный садизм (вместе с мазохизмом) представляет собой одну из наиболее распространенных форм сексуальной перверсии. У мужчин, страдающих таким извращением, он является условием получения полового удовлетворения. Сексуальные действия, характеризуемые тем, что один человек стремится унизить партнера, заставить его страдать несут импульс удушения жизни.
Нет такой сферы деятельности, в которой характер человека проявлялся бы точнее, чем в половом акте: именно потому, что здесь менее всего можно говорить о «заученном» поведении, о стереотипе или подражании. Любовь человека, его нежность, садизм или мазохизм, жадность, нарциссизм или фобия – словом, любая черта его характера находит отражение в сексуальном поведении.
Душевная жестокость, психический садизм, желание унизить другого человека и обидеть его распространены, пожалуй, еще больше, чем физический садизм. Данный вид садистских действий наименее рискованный, ведь это же «только» слова. С другой стороны, вызванные таким путем душевные страдания могут быть такими же или даже еще более сильными, чем физические. Мне не нужно приводить примеров такого садизма. Их – тьма в человеческих отношениях. Начальник – подчиненный, родители – дети, учителя – ученики и т.д.
Психический садизм имеет много способов маскировки: вроде бы безобидный вопрос, улыбка, намек…мало ли чем можно привести человека в замешательство. Разумеется, особого эффекта достигает садист, если оскорбление совершается в присутствии других людей.
 
Сущность садизма.
Ортодоксальный психоанализ утверждал, что общим аспектом для всех форм садистского поведения в сексуальной, физической и духовной сферах якобы является сексуальный аспект.  Во второй период своей жизни Фрейд внес поправки в свою теорию, утверждая, что садизм – это смесь Эроса и Танатоса, имеющая экстравертную направленность, в то время как мазохизм – смесь Эроса и Танатоса интравертной направленности.
В противоположность этому я считаю, что сердцевину садизма, которая присуща всем его проявлениям, составляет страсть, или жажда власти, абсолютной и неограниченной власти над живым существом, будь то животное, ребенок, мужчина или женщина.
Не надо думать, что любая ситуация, в которой индивид или группа облечены неограниченной властью над другими людьми, обязательно даст проявление садизма. Человека с жизнеутверждающим характером нелегко совратить властью. Однако было бы опасным упрощением, если бы мы всех людей разделили только на две группы: садистские дьяволы и несадистские святые. Все дело в интенсивности садистских наклонностей в структуре характера каждого индивида.
Есть много людей, в характере которых можно найти садистские элементы, но которые в результате сильных жизнеутверждающих тенденций остаются уравновешенными; таких людей нельзя причислять к садистскому типу.
Садистские черты характера никогда нельзя понять, если рассматривать их изолированно от всей личности. Для садистского характера все живое должно быть под контролем. Живые существа становятся вещами. Или, вернее говоря, живые существа превращаются в живущие, дрожащие, пульсирующие объекты обладания. Другая черта характера садиста состоит в том, что для него стимулом бывает всегда только слабое существо и никогда – сильное. Он боготворит могущественного и подчиняется ему, и в то же время презирает слабого, не умеющего защищаться, и требует от него абсолютного подчинения.
Садистский характер боится всего того, что ненадежно и непредсказуемо, что сулит неожиданности, которые потребуют от него нестандартных решений и действий. И потому он боится самой жизни, жизнь по сути своей непредсказуема…
Еще один важный элемент в синдроме садизма составляет готовность подчиняться и трусость. Ведь человек чувствует себя импотентом, неспособным к жизни…Он пытается компенсировать этот недостаток тем, что приобретает огромную власть над людьми, и тем самым он превращает в Бога того жалкого червя, каковым он сам себя чувствует. Он может убивать и мучить, но он остается несчастным, одиноким, полным страхов человеком, который испытывает потребность в том, чтобы подчиниться еще более мощной власти. Садо-мазохистский характер можно назвать еще авторитарным, если перейти от психологической характеристики к политической, ибо, как правило, авторитарные лидеры демонстрируют черты садо-мазохистского характера: притеснение подчиненных и подобострастие по отношению к вышестоящим.
 
Садист стремится к власти над… ибо у него нет способности иначе реализовать себя, он не способен БЫТЬ.
 
ЗЛОКАЧЕСТВЕННАЯ АГРЕССИЯ: НЕКРОФИЛИЯ.
 
Я живу в темной пещере,
Я не вижу белых ночей,
В моей надежде, в моей вере,
Нет сиянья, нет лучей.
…В моей пещере тесно и сыро,
И нечем ее согреть.
Далекий от земного мира,
Я должен здесь умереть.
(Ф. Сологуб).
 
Но даже садисты все-таки способны к сосуществованию: они стремятся властвовать над другими людьми, но не уничтожать их. Следующая ступень враждебности нарциссизма и человеконенавистничества – это уже некрофилия. У некрофила одна цель – превратить все живое в неживую материю; он стремится разрушить все и вся, включая себя самого; его врагом является сама жизнь.
Понятие «некрофилия» (любовь к мертвому, греческое nekros означает труп) обычно распространяется на два типа явлений. Во-первых, сексуальная некрофилия (страсть к совокуплению или иному сексуальному контакту с трупом). Во-вторых, речь может идти о феноменах несексуальной некрофилии, среди которых – желание находиться вблизи трупа, прикасаться к нему и, наконец, специфическая страсть к расчленению мертвого тела.
Однако обычно это понятие не употребляется для обозначения глубинной подструктуры личности, той страсти, которая коренится в самом характере и является почвой для произрастания более явных и грубых проявлений некрофилии.
 
Некрофилию в характерологическом смысле можно определить как страстное влечение ко всему мертвому, больному, гнилостному, разлагающемуся; одновременно это страстное желание превратить все живое в неживое, страсть к разрушению ради разрушения; а также исключительный интерес ко всему чисто механическому (небиологическому). Плюс к тому это страсть к насильственному разрыву естественных биологических связей.
 
Особый интерес некрофильской личности к мертвым проявляется не только при разговорах, но и при чтении газет. Такие люди в первую очередь интересуются уголовной хроникой. Они охотно обсуждают различные аспекты убийств и других смертей. Они не пропускают случая сходить на кладбище. Бывает, что человек проявляет внезапное оживление, когда речь заходит о чужой болезни или еще каком-либо грустном событии (от финансовых трудностей до смерти).
 
Некрофил действует на группу, как холодный душ или «глушитель» всякой радости, как «ходячая тоска», от присутствия такого человека все вокруг испытывают тяжкое ощущение и быстро устают.
Сон крупного ученого, представляющий особый интерес как иллюстрация некрофильского характера современной техники в целом. Это видение такой ясности и такого художественного ощущения, какие встречаются на полотнах художников – сюрреалистов.
«Я подхожу к входу в пещеру и вхожу в нее, солнце и небо остались за моей спиной. Я иду вглубь пещеры и вдруг вижу очень яркое свечение; это светится «модерновый» город, я знаю, что освещение электрическое. Весь город - из стали и стекла – настоящий город будущего. Я иду дальше и вдруг понимаю, что мне еще не встретилось ни одного живого существа: ни человека, ни зверя. Я стою перед огромной машиной. Она напоминает гигантский суперсовременный электротрансформатор, он подключен к чему-то многочисленными проводами типа кабелей высокого напряжения. Они напоминают черные гибкие шланги, и мне кажется, что по ним течет кровь. Эта догадка очень будоражит мое воображение. Я подхожу к машине, втыкаю ножичек в один из черных кабелей – и в этот миг на меня выпрыскивается что-то жидкое. Я вижу, что это кровь, и тут я просыпаюсь в холодном поту».
В литературе дух некрофилии впервые проявился в 1909 г. В «Манифесте футуризма» Ф.Т. Маринетти.  В первом «Манифесте футуризма» он сформулировал идеи, которые нашли поддержку в идеологии национал-социализма, а в начале второй мировой войны были реализованы.
 
Манифест футуризма.
… Старая литература воспевала леность мысли, восторги и бездействие. А вот мы воспеваем наглый отпор, горячечный бред, строевой шаг, опасный прыжок, оплеуху и мордобой…
... Мы говорим: наш прекрасный мир стал еще прекраснее – теперь в нем есть скорость. Под багажником гоночного автомобиля змеятся выхлопные трубы и изрыгают огонь. Его рев похож на пулеметную очередь, и по красоте с ним не сравнится Ника Самофракийская.
…. Да здравствует война – только она может очистить мир. Да здравствует вооружение, любовь к Родине, разрушительная сила анархизма, высокие Идеалы уничтожения всего и вся! Долой женщин!..
... Мы вдребезги разнесем все музеи и библиотеки. Долой мораль трусливых соглашателей и подлых обывателей…
Здесь мы встречаем серьезные элементы некрофилии: обожествление машин и скоростей; прославление войны, разрушение культуры; ненависть к женщине.
Вряд ли нужно особо напоминать, что патологически некрофильские личности представляют серьезную опасность для окружающих. Это человеконенавистники, расисты, поджигатели войны, убийцы, потрошители и т.д. И они опасны, не только занимая посты политических лидеров, но и как потенциальная когорта будущих диктаторов. Из их рядов выходят палачи и убийцы, террористы и заплечных дел мастера. Без них не могла бы возникнуть ни одна террористическая система. Однако и менее ярко выраженные некрофилы также играют свою роль в политике.
 
***
Энгельс писал в «Анти-Дюринге»: «…уже самый факт происхождения человека из животного царства обусловливает собой то, что человек никогда не освободится полностью от свойств, присущих животному и, следовательно, речь может идти только о том, имеются ли эти свойства в большей или меньшей степени, - речь может идти только о различной степени животности или человечности». В то же время Энгельс указывал: «Человек – единственное животное, которое способно выбраться благодаря труду из чисто животного состояния; его нормальным состоянием является то, которое соответствует его сознанию, и должно быть создано им самим»… Рассуждения Дюринга о «неизменной природе человека» вызывают у Энгельса саркастическое замечание: «Неизменная природа человека – от обезьяны до Гете!».
 
 
 
***
АГРЕССИЯ ОТ БЕССМЫСЛЕННОСТИ ЖИЗНИ.
 
(«Страдания от бессмысленности жизни» Виктор Эмиль Франкл).
 
«Люди готовы убивать себе подобных, когда жизнь кажется им бессмысленной». (Роберт Джей Лифтон).
 
У людей, в отличие от животных, важными факторами, если не прямыми причинами агрессивности, являются именно неутоленное стремление к смыслу, разочарование в жизни и всепроникающее чувство бессмысленности. Людям не свойственна агрессия в чистом виде, та агрессия, которая накапливается и затем начинает рваться наружу, вынуждая свою «беспомощную жертву» искать объект для «отреагирования», вымещения злости. Даже если агрессия в полной мере обусловлена биологическими и психологическими факторами, в человеческой душе она все равно преобразуется, или, как сказал бы Гегель, «перерастает» в нечто иное. В душе у человека агрессия превращается в ненависть! А ненависть, в отличие от агрессии, - это целенаправленное побуждение, поскольку человек ненавидит что-то или кого-то. Человек любит и ненавидит по каким-то соображениям, а не просто под влиянием неких биологических или психологических факторов.
Разве можно сказать, что борцы антинацистского сопротивления просто давали выход своим агрессивным импульсам, объектом которых в силу обстоятельств или по воле случая оказался Адольф Гитлер? Активисты сопротивления выступали не против определенного человека, а против конкретной идеи. И по большому счету, только благодаря такой «идейности», только благодаря тому, что мы не только живем какой-то идеей, но и готовы умереть за нее, мы и становимся настоящими людьми.
Нас пытаются убедить в том, что агрессию можно нейтрализовать, направив ее в другое русло, или сублимировать. Однако специалисты по этологии из числа учеников Конрада Лоренца доказали, что так называемые безобидные способы вымещения агрессии, - например, просмотр определенного рода телевизионных фильмов, - в действительности лишь провоцируют агрессию.
Более того, социолог Каролин Вуд Шериф опровергла даже расхожее мнение о том, что спортивные состязания заменяют настоящие войны с кровопролитием. Судя по ее наблюдениям за тремя группами подростков, отдыхавших в закрытом летнем лагере, спортивные состязания не снимают, а, наоборот, стимулируют агрессию. И что самое любопытное – за все время пребывания в летнем лагере эти подростки лишь один раз перестали вести себя агрессивно, и случилось это в тот момент, когда им пришлось сообща толкать увязший в грязи грузовик. В пылу этой трудной, но нужной работы они буквально позабыли о своей вражде.
 
 ***
ЗЛО КАК ПРОБЛЕМА ДУХА. (Н.Бердяев).
 
Откуда зло и как принять жизнь, если зло так велико?
 
Зло бессмысленно и оно имеет высший смысл.  Всякое рационализированное познание зла, хотя бы то была богословская доктрина, обоснованная на откровении, ведет к исчезновению проблематичности и таинственности зла, в конце концов, к его оправданию или отрицанию. Зло совершенно иррационально и безосновно, оно не детерминировано смыслом и разумом. Зло в своем первоисточнике связано со свободой, в этом сходство зла с духом. И зло и дух имеют признаком свободу, хотя зло истребляет и дух и свободу. Свобода есть предельная тайна. Свобода иррациональна, бездонна, безосновна, никак не может быть объяснена, не может быть объективирована. В тайне свободы встречается тайна зла и тайна творчества.
Можно утверждать, и с большим основанием, что зло не имеет положительного бытия и соблазнять может лишь тем, что крадет у добра. Св. Григорий Нисский, Бл. Августин и другие учителя церкви считали зло небытием. Но, тем не менее, зло не только есть, но и преобладает в мире.
В религиозной жизни вообще и в христианской жизни огромную роль играла вера в демонов и в диавола. Это было одно из решений проблемы зла. Когда диавола признают источником зла, то происходит объективация внутренней драмы человеческой души. Диавол есть экзистенциальная реальность, но совсем не объективная предметная реальность, подобная реальностям природного мира, это реальность духовного опыта, пути, через который идет человек. Идеей диавола социально очень злоупотребляли, запугивали ею людей и до огромных размеров расширили царство диавола, присоединяя к нему все новые и новые области. Так создался настоящий духовный террор. Демонология была лишь в пути человека к царству духа, к царству свободы и любви, к Царству Божьему.
С острым чувством личности связано и острое чувство зла.
 
Борьба со злом легко сама приобретает характер зла, заражается злом. Вы начинаете бороться во имя добра с врагом и со злом. Но вы кончаете тем, что сами проникаетесь злом. Это парадокс борьбы со злом. Только Евангелие преодолевает это перерождение борьбы со злом в новое зло, признает осуждение грешников новым грехом. Я не думаю, чтобы существовали безнадежно демонические натуры, как не думаю, чтобы существовали демонические народы. Существует лишь демоническое состояние людей и народов. Поэтому ни над кем невозможен окончательный суд.
Зло можно победить лишь изнутри, а не одним насильственным недопущением и истреблением. Нужно не истребление «злых», а просветление «злых». И вместе с тем должны быть положены внешние пределы проявлениям зла, истребляющим жизнь. Со злом должна быть духовная и социальная борьба. Социальная борьба не может не прибегать к силе в условиях этого мира.
Со злом нужно вести борьбу, и зло должно быть окончательно преодолено.  И вместе с тем прохождение через опыт зла было путем не только вниз, но и вверх, не самое зло было путем вверх, а духовная сила пробужденного им сопротивления и порожденное им знание. Человек должен пройти через испытание всех возможностей, пережить опыт познания добра и зла и самое зло может стать диалектическим моментом добра. Должно произойти то, что Гегель называл Aufhebung (нем.) снятие; категория гегелевской философии, означающая отрицание предшествующего состояния объекта с сохранением его положительного содержания).
***
 
Илья Репин «Николай Мирликийский избавляет от смертной казни трех невинно осужденных».
 
 О СОПРОТИВЛЕНИИ ЗЛУ СИЛОЙ (И.Ильин).
 
«Только те чувства, которые полны благоволения или зложелательства, являются, по существу, добрыми или злыми». (П.Б.Шелли).
Зло начинается там, где начинается человек, именно человеческий душевно-духовный мир – это истинное местонахождение добра и зла. Так, телесное страдание может повести одного человека к беспредметной злобе и животному огрубению, а другого – к очищающей любви и духовной прозорливости; и понятно, что став для первого возбудителем зла, а для второго - пробудителем добра, оно само по себе не было и не стало ни добром, ни злом. Именно на этой двуликости телесных лишений и страданий настаивали мудрые стоики, научая людей обезвреживать их яд и извлекать из них духовное исцеление.
 
ЧТО ЕСТЬ «ПРИНУЖДЕНИЕ» И ЧТО ЕСТЬ «НАСИЛИЕ»? 
 
Для того чтобы разрешить этот существенный вопрос, следует обратиться сначала к общему, родовому понятию, которое можно условно обозначить термином «заставления» (собственно говоря – «заставляющего применения силы к человеческому существу»).
Будет целесообразно сохранить термин «насилие» для обозначения всех случаев предосудительного заставления, исходящего из злой души или направляющего на зло, и установить другие термины для обозначения непредосудительного заставления, исходящего из доброжелательной души или понуждающего ко благу.
 
 «Заставлением» следует называть такое наложение воли на внутренний или внешний состав человека, которое обращается не к духовному видению или любовному приятию заставляемой души непосредственно, а пытается понудить ее или пресечь ее деятельность. Человек может заставлять себя сам, люди могут заставлять друг друга. 
 
Это заставление может выражаться в воздействии на мотивы поведения (например: авторитетный приказ, запрет, угроза, бойкот), но может выражаться и в непосредственном воздействии на человеческое тело (например: толчок, удар, связывание, запирание, убийство). Согласно этому, следует различать психическое заставление и физическое заставление; причем, и самозаставление, и заставление других может иметь и психический, и физический характер.
 
Основные виды «заставления» вообще таковы: самопонуждение, самопринуждение, психическое понуждение, физическое понуждение и пресечение.
 
О ПСИХИЧЕСКОМ ПОНУЖДЕНИИ.
 
Задача каждого духовно воспитывающего себя человека состоит в том, чтобы верно находить грань между самопонуждением и самопринуждением, с одной стороны, и самонасилием, с другой стороны, укрепляя себя в первом и никогда не обращаясь ко второму: ибо самонасилие всегда будет равноопасно  и равноценно духовному самопредательству.
 
Благое самозаставление призвано вести активную борьбу с противодуховным, озлобленным, упрямым «не хочется». Неспособность к этой борьбе есть первое проявление бесхарактерности. И именно немощь в самопонуждении и самопринуждении, эта слабость воли при силе злых страстей, выдвигает проблему духовной помощи, т.е. психического понуждения, исходящего от других. Помочь человеку, неспособному к благому самозаставлению, можно – или ослабляя силу его страстей, или укрепляя силу его воли.
 
Все люди непрерывно воспитывают друг друга – хотят они этого или не хотят, сознают они это или не сознают, умеют или не умеют, радеют или небрегут. Они воспитывают друг друга всяким проявлением своим: ответом и интонацией, улыбкой и ее отсутствием, приходом и уходом, восклицанием и умолчанием, просьбою и требованием, общением и бойкотом. Каждое возражение, каждое неодобрение, каждый протест исправляет и подкрепляет внешнюю грань человеческой личности: и чем бесхарактернее человек, тем сильнее действует этот закон возврата и отражения.
 
О ФИЗИЧЕСКОМ ПОНУЖДЕНИИ И ПРЕСЕЧЕНИИ.
 
Конечно, тому, кто не выдержал искушения, свойственно винить во всем искушающие обстоятельства, а слабый человек обвиняет во всех своих падениях «попутывающего» черта…
Физическое воздействие на других людей образует последнюю и крайнюю стадию заставляющего понуждения; оно выступает тогда, кода самозаставление не действует, а внешнее психическое понуждение оказывается недостаточным или несостоятельным.
Физическое заставление может быть направлено на чужое делание и на чужое неделание.  В первом случае оно чрезвычайно ограничено в своих возможностях: бессильное вызвать целостный поступок, вынужденное всегда ожидать обороняющегося лицемерия со стороны понуждаемого, оно может рассчитывать только на медленное влияние внешнего режима и его проникновение в душу человека. Зато во втором случае физическое воздействие может рассчитывать на успех: оно может пресечь известную деятельность, помешать определенному человеку делать что-нибудь или заставить его не делать.
 
Так, строжайший запрет самовольному ребенку ехать на лодке в бурное море, запрет, сопровождаемый угрозою запереть его и, наконец, завершающийся ввиду непослушания осуществлением угрозы, невозможно признать злодеянием.
Если мои друзья, видя, что я одержим буйным гневом, что я порываюсь к убийству и не внемлю уговорам, свяжут меня и запрут, пока не пройдет припадок озлобления, то они не «насилие» совершат надо мною, а окажут мне величайшее духовное благодеяние.
Напротив, приказ вымогателя уплатить непричитающиеся ему деньги, сопровождаемый угрозой замучить похищенного ребенка и завершающийся, ввиду неуплаты, осуществлением угрозы, будет подлинным злодеянием.
Все это означает, что вопрос о нравственной ценности внешнего физического заставления зависит не от «внешней телесности» воздействия и не от «волевой преднамеренности» поступка, а от состояния души и духа физически воздействующего человека.
Разве есть вообще такой поступок, который был бы обеспечен от ответного злого чувства, или разве не бывает так, что люди отвечают ненавистью на благотворения праведника?
 
Значит ли это, что из опасения людской злобы следует воздерживаться от всяких, и даже от искренно благожелательных поступков? Конечно, нет. И вот, подобно этому, если физическое понуждение необходимо, но вызывает у понуждаемого злое чувство, то это не означает, что следует воздержаться от понуждения, но означает, что сначала понуждение должно состояться, а потом должны быть приняты другие, не физические меры для того, чтобы злое чувство было преодолено и преображено самой озлобленной душой.
 И это возможно потому, что понуждение есть проявление не злобы, а духовной требовательности, волевой твердости и строгости; а строгость, твердость и требовательность совсем не противолюбовны; и задача понуждения состоит совсем не в насаждении вражды и ненависти, а, наоборот – в пресечении душевного механизма ненависти и вражды, стремящегося вырваться наружу и закрепить себя в непоправимых поступках.

О ЗЛЕ И СИЛЕ.
 
Насильник говорит своей жертве: «ты средство для моего интереса и моей похоти»; «ты не автономный дух, а подчиненная мне одушевленная вещь»; «ты во власти моего произвола».
 
 Напротив, человек, творящий понуждение или пресечение от лица духа, как бы говорит понуждаемому: «смотри, ты управляешь собою невнимательно, ошибочно, недостаточно, дурно и стоишь накануне роковых непоправимостей»; или: «ты унижаешься, ты буйно безумствуешь, ты попираешь свою духовность, ты одержим дыханием зла, ты невменяем, - и губишь, и гибнешь, - остановись, здесь я полагаю этому предел!»
Понуждение, направленное против злодея, и злобное насилие, против кого бы оно ни было направлено – не одно и то же; смешение их непредметно, несправедливо, пристрастно и слепо.
 
Прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника; кто вырвет пузырек с ядом у ожесточившегося самоубийцы; кто вовремя ударит по руке прицеливающегося революционера; кто в последнюю минуту собьет с ног поджигателя; кто выгонит из храма кощунствующих бесстыдников; кто бросится с оружием на толпу солдат, насилующих девочку; кто свяжет невменяемого и укротит одержимого  злодея.
Зло гораздо легче входит в душу, прокрадываясь и увлекая, чем насилуя и ломая; для него бывает целесообразнее надеть личину. Поэтому злодеи, желая одолеть незлодеев, не только насилуют и убивают, но восхваляют зло, поносят добро, лгут, клевещут, льстят, пропагандируют и агитируют. Потом, приобретя авторитет, приказывают и запрещают, исключают и понуждают угрозами; искушают, чувственно опьяняя взор, и слух, и сознание.
 
Они будят в душах чувства обиды, зависти, вражды, мстительности, ненависти и злобы; ставят людей в тягостные, унизительные, невыносимые условия жизни; подкупают выгодой, почетом, властью; стараются подорвать в душе чувство собственного достоинства, уважения и доверия людей друг к другу; приучают ко злу простой повторностью, бесстыдным примером, незаметным заражением, внушением, расшатыванием воли, привитием порочных душевных механизмов и стремятся покрыть все это явной удачливостью, безнаказанностью, гамом упоенного пиршества…
Человек гибнет не только тогда, когда он беднеет, голодает, страдает и умирает, а тогда, когда он слабеет духом и разлагается нравственно и религиозно; не тогда, когда ему трудно жить или невозможно поддерживать свое существование, а тогда, когда он живет унизительно и умирает позорно; не тогда, когда он терпит лишения и беды, а когда он предается злу.
 
Главным проявлением зла и самым губительным последствием его остается именно качественное извращение и архитектоническое разложение живого духа.
 
О ДУХОВНОЙ ДОПУСТИМОСТИ СОПРОТИВЛЕНИЯ ЗЛУ ПОСРЕДСТВОМ ФИЗИЧЕСКОГО ПОНУЖДЕНИЯ.
 
Исследовать проблему о допустимости сопротивления злу посредством физического понуждения имеет смысл лишь при наличности следующих условий:
 
Во-первых, если дано подлинное зло. Не подобие его, не тень, не призрак; не внешние «бедствия» и «страдания», не заблуждение, не слабость, не «болезнь» несчастного страдальца.  Налицо должна быть злая человеческая воля, изливающаяся во внешнем деянии.
Во-вторых, наличность верного восприятия зла, восприятия, не переходящего, однако, в его приятие. Следует или не следует физически пресекать злодеяние – в этом компетентен только тот, кто видел реальное зло, кто получил и унес в себе его диавольские ожоги; кто воспринял зло, но не принял зла. Ибо приявший зло заразился им, до известной степени стал им; и тем самым превратился из субъекта сопротивляющегося – в субъекта, которому надо сопротивляться. Не принявший зло – видит его проблему, понимает его пути и законы и потому способен верно поставить и разрешить проблему сопротивления.
В-третьих, наличность подлинной любви к добру в вопрошающей и решающей душе. Если торжество кощунственной противодуховности и озлобленной противолюбовности не душит человека и не гасит свет в его очах, то это означает, что в его душе нет почвы для верного постижения и разрешения проблемы сопротивления злу.
В-четвертых, наличность волевого отношения к мировому процессу в вопрошающей и решающей душе. Практическая природа вопроса предполагает не только наличность живой любви, но и способность к волевому действию, и притом к волевому действию не только в пределах собственной личности, но и за ее пределами – в отношении к другим людям, к их злой деятельности и к тому мировому процессу, в который они органически включены.
В-пятых, если внутреннее самозаставление и психическое понуждение оказываются бессильными удержать человека от злодеяния.
Если я увижу подлинное злодейство и нет возможности остановить его душевно-духовным воздействием, а я подлинно связан любовью и волей с началом Божественного добра не только во мне, но и вне меня, то следует ли мне умыть руки, отойти и предоставить злодею свободно кощунствовать и духовно губить, или я должен вмешаться и пресечь злодейство физическим сопротивлением, идя сознательно на опасность, страдание, смерть и, может быть, даже на умаление и искажение моей личной праведности?..
 
Физическое понуждение:
 
Во-первых, не должно пытаться вызвать в душе человека очевидность (познание, признание, убеждение, верование или исповедание). Всякая такая попытка заранее обречена на неудачу. Тюрьма, пытки и казни бессильны подвигнуть человека к усмотрению, убеждению и верованию, они могут довести ее только до предательства или до окаменевшего упрямства. Физическое воздействие должно беречь духовную очевидность человека, не подавляя в нем чувство собственного достоинства и не колебля доверия человека к самому себе. Вот почему должны быть отвергнуты все формы физического понуждения, разрушающие духовную силу человека: лишение сна, пищи, непосильные работы, пытки, заключение в обществе злодеев, унизительное обхождение и т.д.
Во-вторых, не должно пытаться вынудить у человека чувство любви (например, личной преданности, партийной принадлежности, согласия на брак, верности, патриотизма).
В-третьих, должно беречь волевую способность человека, не расшатывая и не расслабляя ее, а, напротив, укрепляя ее и содействуя ее духовному воспитанию. Вот почему должны быть осуждены: вынужденная праздность, бессмысленные работы, беспросветность пожизненного приговора, обезличивающие наказания и т.д.
 
БОРЬБА ВЕДЕТСЯ ОДУХОТВОРЕННОЮ ЛЮБОВЬЮ.
 
То, что сопротивляется самому злу, как таковому, есть само живое добро. Это означает, что само сопротивление злу проистекает из одухотворенной любви, ею осуществляется, ей служит, к ней ведет, ее насаждает, растит и укрепляет. И при всем том это сопротивление не останавливается ни перед психическим понуждением, ни перед физическим понуждением и пресечением. Как же это возможно?
 
Это возможно благодаря тому, что начало духа указывает любви ее верный предмет, ограничивает ее и видоизменяет ее обличие и ее проявление.
ЛЮБОВЬ, взятая сама по себе, независимо от духа, его предмета, его цели и его заданий, есть начало слепой страсти. Она сочетает в себе силу влечения с духовной беспомощностью, закономерность инстинкта с духовной случайностью. Любовь сама по себе есть жажда и голод, но жажда и голод не предусматривают сами по себе ни качества питья, ни достоинства пищи.  Любовь есть некая открытость души; но в открытую душу может невозбранно вступить и то, что недостойно любви. Любовь есть влечение и сила; но как часто влечение совлекает, а сила растрачивается впустую или внутренне разлагается в погоне за ложною целью… Любовь есть приятие, но далеко не все принятое духовно приемлемо. Любовь есть сочувствие; но все ли заслуживают его? Любовь есть как бы некое умиленное пение из глубины; но глубина неодухотворенного инстинкта может умилиться на соблазн и петь от наслаждения грехом. Любовь есть способность к единению и отождествлению с любимым; но единение на низменном уровне истощает и постепенно угашает самую эту способность, а отождествление со злом может поглотить и извратить благодатность любви. Любовь есть творчество; но разве безразлично, что именно творит творящий?
 
Любовь без духа не видит, и потому она беспредметна: она не свершает полет, а пробирается ощупью, блуждая и падая. Она не служит, а наслаждается; не строит, а истощается. Ее жизнь есть не оживление, а умирание; она не разгорается, а гаснет и чадит. Вот почему любовь без духа слепа, пристрастна, своекорыстна, подвержена опошлению и уродству. Она не есть еще добро, но лишь возможность добра; это не реальная ценность, а нереализующаяся сила; не достижение, а задаток.
 
Настоящее достижение человека начинается тогда, когда страсть его прилепляется к божественному Предмету, или, иначе, когда луч Совершенного пронизывает душу человека до самого дна его страстного чувствилища. Тогда человеческая страсть начинает из глубины сиять пронизавшими ее Божественными лучами, и сам человек становится частицею Божественного огня.
Но лишь постольку человек и может верно постигнуть и осуществить две основные заповеди Христа о любви в их взаимной связи и последовательности. Первая направляет все сердце к Богу; вторая учит любить ближнего как самого себя (Мф. 22, 37 - 40; Мк. 12, 29 – 31; Лк. 10, 26 – 28).
 
И эту силу религиозной преданности, избравшей Божественное, одухотворенная любовь вносит во всякое свое отношение: и к Богу, и к Церкви, и к родине, и к царю, и к своему народу, и к его вещественным и личным алтарям, и к своей семье, и к своему ближнему.
Такая любовь перестраивает в душе все мировосприятие и все отношение к ценностям мира. Все грани проходят для нее по-новому и иначе; и все определяется Божественностью и Ее освящающим присутствием.
Так, обычное, религиозно-слепое воззрение полагает, что полезное выше священного; оно «убеждено», что все люди «равны», что всякий человек имеет право на жизнь и что последнее слово всегда принадлежит «гуманности».
 
Совсем иначе видит и расценивает все это духовная любовь. Для нее священное всегда выше полезного. Духовная любовь знает, что люди не равны и что они «разнствуют» друг от друга, как «звезда от звезды» (см. 1 Кор. 12, 5 - 12; 15, 39 – 41). Она знает также, что всякий человек должен заслужить и оправдать свое право на жизнь, что есть люди, которым лучше не родиться, и есть другие, которым лучше быть убитым, чем злодействовать  (см. Мф. 18, 6; Мк. 10, 42; Лк. 17, 1 – 2).
 
Духовная любовь, владея источником истинного, боголюбивого человеколюбия, ведает цену и соблазны сентиментальной гуманности и не обольщается ею. Она понимает религиозный смысл страдания и духовно-очистительную силу неядения; и всегда предвидит нечто гораздо более ужасное, чем страдание и голод. Она не измеряет усовершенствование человеческой жизни довольством отдельных людей или счастьем человеческой массы; ей ведомы все духовные опасности, связанные с наличностью земного наслаждения, и все духовное значение его утраты.
Есть мудрая христианская легенда об отшельнике, который долгое время побеждал диавола во всех его видах и во всех, исходивших от него, искушениях, пока, наконец, враг не постучался к нему в образе раненого, страдающего ворона, ворон был впущен и монах оказался во власти диавола… Именно этой сентиментальной любви, проистекающей из слабости и имеющей значение соблазна, духовная зрячесть и духовная воля полагают предел; они заставляют человека установить верную грань для своей неразборчивой и беспринципной чувствительности и обращают его прозревающее око к водительным образам Архангела Михаила и Георгия Победоносца.
 
Напрасно было бы ссылаться здесь в виде возражения на заповеди Христа, учившего любить врагов и прощать обиды.
Призывая любить врагов, Христос имел в виду личных врагов самого человека («ваших», «вас»; ср. Мф. 5, 43 – 47; Лк. 6, 27 -28), его собственных ненавистников и гонителей, которым обиженный, естественно, может простить и не простить.
 
Христос никогда не призывал любить врагов Божиих, благословлять тех, кто ненавидит и попирает все Божественное, содействовать кощунствующим совратителям, любовно сочувствовать одержимым растлителям душ. Напротив,  для таковых людей, и даже для несравненно менее виновных, Он имел и огненное слово обличения (см. Мф. 11, 21-24; 23. Мк.12, 38-40. Лк. 11, 39-52; 13, 32-35; 20, 46-47 и др.), и угрозу суровым возмездием (Мф. 10, 15; 12, 9; 18, 9, 34-35; 21, 41; 22, 7, 13; 24, 51; 25, 12, 30. Мк. 8, 38. Лк. 19, 27; 21, 20-26. Ин. 3, 36), и изгоняющий бич (см. Мф. 21, 12. Мк. 11, 15. Лк. 19, 45. Ин. 2, 13-16), и грядущие вечные муки (см. Мф. 25, 41, 46; ср. Ин. 5, 29).
 
Христианину необходимо только понять, что настоящее, религиозное сопротивление злодеям ведет с ними борьбу именно не как с личными врагами, а как с врагами дела Божия на земле; так что чем меньше личной вражды в душе сопротивляющегося и чем более он внутренне простил своих личных врагов - всех вообще и особенно тех, с которыми он ведет борьбу, - тем эта борьба его будет духовно вернее, достойнее и жизненно целесообразнее.
 
Сопротивляющийся злу должен прощать личные обиды, ПРОСТИТЬ ОБИДУ – значит ПОГАСИТЬ В СЕБЕ ЕЕ ЗЛОТВОРЯЩУЮ СИЛУ и не впустить в себя поток ненависти и зла, но это совсем не значит победить силу злобы и зла в обидчике.
Поскольку для этой великой борьбы со злом необходимо иметь поистине не менее нежели двенадцать легионов ангелов (Мф. 26, 53); и настоящий злодей, пока не увидит этих легионов, всегда будет усматривать в «прощении» прямое поощрение, а может быть, и тайное сочувствие. Феодосий Печерский учил, говоря: «живите мирно не только с друзьями, но и с врагами; однако только со своими врагами, а не с врагами Божиими».
Человек, угасивший в себе образ Божий, нуждается не в безвольно-сочувствующем «да», а в сурово-осуждающем «нет»; и это останавливающее и отрезвляющее его «нет» может и должно иметь своим подлинным источником любовь к Богу в небесах и к Божественному в падшей и духовно угасшей душе.
 
Так зарождается и формулируется тот отрицательный лик любви, который всегда приводил и будет приводить в соблазн близоруких и сентиментальных людей. В этом постепенном усилении элемента «нет» духовная любовь проходит через целый ряд классических состояний, духовно необходимых, предметно обоснованных и религиозно верных.
Таковы в постепенно нарастающей последовательности: неодобрение, несочувствие, огорчение, выговор, осуждение, отказ в содействии, протест, обличение, требование, настойчивость, психическое понуждение, причинение психических страданий, строгость, суровость, негодование, гнев, разрыв в общении, бойкот, физическое понуждение, отвращение, неуважение, невозможность войти в положение, пресечение, безжалостность, казнь.
 
ВНЕШНЕЕ ПОНУЖДЕНИЕ И ПРЕСЕЧЕНИЕ ИМЕЮТ ТРОЯКУЮ ЦЕЛЬ:
 
Во-первых, не допустить, чтобы данный человек совершил данное злодеяние, остановить эту злую волю.
Во-вторых, оградить всех других людей от злодеяния и его отравляющего воздействия - от того душевно-духовного ожога, искушения, призыва, которое оно несет с собой; и далее – избавление других от опасности, от того страха за свою жизнь, за свободу, за права, за свой труд, за свое творчество, за свою семью, который вызывает в людях взаимное недоверие, настороженность, враждебность, ненависть и ожесточение.
В- третьих, удержать от пути злодейства всех людей, способных соблазниться и увлечься им: пример понуждаемого и пресекаемого злодея учит воздержанию всех слабых в добре и колеблющихся.
 
 ОБ ОЧИЩЕНИИ ДУШИ.
 
Душа, сопротивляющаяся злу силой и мечом, нуждается в очищающих усилиях уже при самом восприятии зла для того, чтобы освободить себя по возможности от возмущения страстей, от соблазна, замешательства, всяческих немудрых действий. Душа нуждается в этих усилиях и перед началом борьбы, чтобы утвердиться в духовной любви, как главном или даже единственном источнике сопротивления, чтобы человек был бы прав в этой борьбе, чувствовал бы себя участником Божьего дела.
Очищение души не менее необходимо и после выхода из борьбы. И прежде всего для того, чтобы обезвредить и погасить в себе всевозможные следы незаметно проникшей заразы: все эти душевные осадки, отпечатки, отзвуки ведшейся борьбы. Все эти остатки, оседают в душе, как клочья злого тумана и незаметно отравляют чувство, волю и мысли человека.
Но больше всего очищение души необходимо для того, чтобы избавить душу от возможного очерствения и ожесточения, связанного с восприятием зла.
 
Тот, кто сопротивляется злодеям силой и мечом, тот должен быть чище и выше своей борьбы.
 
О СВЯЗАННОСТИ ЛЮДЕЙ В ДОБРЕ И ЗЛЕ.
 
Ни одно доброе или злое событие в личной жизни человека не остается исключительным достоянием его изолированной души: тысячами путей оно всегда проявляется, выражается и передается другим. Каждый внутренний акт злобы, ненависти, зависти, мести, презрения, лжи неизбежно изменяет ткань и ритм душевной жизни самого человека и столь же неизбежно, хотя и незаметно, выражается через тело и передается всем окружающим и через них отголосками дальше и дальше. Эта волна порока и зла идет тем сильнее и заметнее, чем повторнее, чем глубже, чем цельнее душа предается этим состояниям; и понятно, что на лице Иуды, Ричарда Третьего, Папы Александра VI и Малюты Скуратова всякий сознанием своим прочтет то, что незаметно скользнет по его душе при восприятии обыкновенного человека.
И точно также каждый внутренний акт доброты, любви, прощения, благоговения, искренности, молитвы и покаяния неизбежно изменяет ткань и ритм душевной жизни и, незаметно выразившись во взгляде, в лице, в походке, незаметно передается всем остальным людям. И опять эта волна доброты, чистоты и благородства идет тем сильнее и заметнее, чем глубже душа переродилась в этих состояниях, и понятно, что на лике Макария Великого, Франциска Ассизского, Патриарха Гермогена и оптинских старцев всякий увидит то, чего он не сумеет распознать в слабых проблесках обыденной доброты.
 
Всякий добрый – независимо даже от своих внешних поступков – добр не только «про себя», но и для других; всякий злой - даже если он злится только «про себя» - зол, и вреден, и ядовит для всего человечества. Человеку не дано «быть» и не «сеять»; ибо он «сеет» уже одним бытием своим.
И потому «СТОЯНИЕ ГОРОДА НА ДЕСЯТИ ПРАВЕДНИКАХ» не есть пустое слово или преувеличение, но есть живой и реальный духовный факт.
 
***
РАЗРУШАЮЩИЙ И СОЗИДАЮЩИЙ МИРЫ  (Л.Шестов).
 
В бытность свою в Париже, Толстому случилось однажды присутствовать при смертной казни. Он нигде подробно не рассказывает о впечатлениях, вынесенных им от этого ужасного зрелища. Только однажды в «Исповеди» встречается у него следующее краткое замечание: «Когда я увидал, как голова отделилась от тела и то и другое врозь застучало в ящике, я понял – не умом, а всем существом, - что НИКАКИЕ ТЕОРИИ РАЗУМНОСТИ СУЩЕСТВУЮЩЕГО И ПРОГРЕССА НЕ МОГУТ ОПРАВДАТЬ ЭТОГО ПОСТУПКА, и что если бы все люди в мире по каким бы то ни было теориям с сотворения мира находили, что это нужно, я знаю, что это не нужно, что это дурно».
 
Кто знает, сколько скуки
В искусстве палача!
Не брать бы вовсе в руки
Тяжелого меча…
Стенания и слезы –
Палач, везде палач, -
О, скучный плеск березы!
О, скучный детский плач. 
(«Нюрнбергский палач» Ф.Сологуб).
 
Недаром говорит Толстой, что если бы те, которые приговаривают к смерти, обязаны были сами приводить в исполнение свои приговоры, - давно бы уже смертная казнь была бы отменена. Но этого нет. Жертва гибнет, палач, послушный чужой воле, осужден на вечные муки самоистязания, ничем не оправдываемые и необъяснимые.
…Кто научился у Толстого спрашивать, кто воспринял, как Толстой, казнь преступника, смерть брата, пытку Ивана Ильича… тот, может быть, сам будет протестантом или католиком, позитивистом или метафизиком, - но, во всяком случае, каких бы верований или учений он ни держался, они даже приблизительно не выразят его действительного отношения к миру, Богу и людям.
 
***
ПОСЛЕ КАЗНИ.
 
Тяжелый день… Ты уходил так вяло.
Я видел казнь. Багровый эшафот
Давил как будто бы столпившийся народ,
И солнце ярко на топор сияло.
Казнили. Голова, отпрянула, как мяч,
Стер полотенцем кровь с обеих рук палач,
А красный эшафот поспешно разобрали,
И увезли, и площадь поливали.
Тяжелый день… Ты уходил так вяло.
Мне снилось: я лежал на страшном колесе,
Меня коробило, меня на части рвало,
И мышцы лопались, ломались кости все.
И я вытягивался в пытке небывалой,
И, став звенящею чувствительной струной,
К какой-то схимнице, больной и исхудалой,
На балалайку вдруг попал, едва живой.
Старуха страшная меня облюбовала,
И пальцем нервным дергала меня,
«Коль славен наш Господь», - уныло напевала
И я ей вторил, жалобно звеня.
                                               (Случевский).
 
***
ОТНОШЕНИЕ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ может быть в известном смысле мерилом нравственного сознания. Смертная казнь есть древний инстинкт кровавой мести и человеческих жертвоприношений, принявший цивилизованные государственно-правовые формы. Казнит не личность, не человек, а государство, «холодное чудовище». И инстинкты мести и страха целого народа действуют в смертной казни и одобряют ее. Институт смертной казни свидетельствует о нравственных чувствах и нравственном сознании народа и его властителей. Государству не принадлежит окончательное решение человеческих судеб, окончательный суд над личностью. Смертная казнь есть насилие, совершенное государством над Богом, над Божьим промыслом. Это есть такое же насилие, как и всякое убийство. В мою задачу не входит рассматривать, в какой мере смертная казнь есть полезный институт с точки зрения устранения и предупреждения преступлений, с точки зрения охраны порядка и безопасности. Это не есть чисто этическая проблема. Думаю, что смертная казнь есть институт общественно вредный и деморализующий. (Н. Бердяев).
 
***
О РАЗЛИЧИИ МЕЖДУ ЗАКОНОМ И ЕВАНГЕЛИЕМ.
 
В Слове Божьем заключены два противоположных начала, или учения, а именно, ЗАКОН И ЕВАНГЕЛИЕ. Нам будет большой помощью в нашей духовной жизни, если мы сможем правильно различать сердцем эти два учения.
Закон учит, что мы должны делать и чего мы не должны делать. Евангелие, в свою очередь, учит, что Бог совершил и совершает ради нашего блаженства.
Закон являет нам грехи наши и Божий гнев из-за них. Евангелие являет нам великую благодать Божию во Христе, избавление нас от наших грехов.
Закон требует, сурово предупреждает и осуждает. Евангелие обетует, а также предлагает и дарует нам прощение грехов, жизнь и блаженство.
Закон заставляет человека осознать, что грех в нем жив, и он велик и тяжек, и таким образом Закон умерщвляет грешника.
Рим. 7,9 – 10: Я жил некогда без Закона, но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер; и таким  образом, заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти.
Евангелие смывает все грехи, утешением своим рождает в сердце грешника веру в благодать Божию   и этим духовно оживляет грешника.
2 Кор. 3,6: Буква (Закон) убивает, а Дух (Евангелие) животворит.
Проповедь Закона направлена на пробуждение сознания греховности. Проповедь Евангелия на утешение сознающих свой грех.
 
***
О, эта ночь без звезд и без луны!
Чума и Голод страшны, но страшнее,
Чем эти ужасающие сны,
Страх Ада; о, как гидра, злость лелея,
Все возрастал и жертвами владел,
И каждый, этим страхом удушенный,
Был в пламени, был меж горящих тел…
 
Не смерть – смерть больше не была покоем,
Не жизнь – в ней дикий ужас! – и не сон:
Он преисподней и свирепым роем
Бесов был всех обычных снов лишен;
Кто бодрствовал, тот знал, что он пред бездной,
Грядущее влекло в провал огней,
И каждого вело рукой железной,
Уторопляя шаг бичом из змей,
И каждый час, с походкой равномерной,
Грозил им адским ревом бездны серной.
 
(П.Б.Шелли «Возмущение Ислама»).
 
***
ПО СЮ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА (Н.Бердяев).
 
ЭТИКА ЗАКОНА.
 
Само различие между добром и злом мучительно. Можно установить типы философских направлений в зависимости от остроты переживания проблемы добра и зла. Но острота переживания проблемы добра и зла есть острота переживания зла, ибо само добро не дает этой остроты переживания. Платон, стоики, гностики, Лютер, Я Бемэ, Паскаль, Фихте, Ницше, Кьеркегор, Достоевский были этически ориентированными мыслителями, их мучила проблема зла.
 Источник трагизма тут в том, что добро, закон добра совершенно бессильны преодолеть зло, победить источник зла. Это нашло себе вечное выражение у Ап. Павла. Апостол Павел ведет страстную борьбу с властью закона и раскрывает религию благодати. Закон происходит от греха и есть обличение греха. Закон обличает грех, ограничивает его, но не в силах победить. «Делами закона не оправдывается перед Ним никакая плоть; ибо законом познается грех». «Человек оправдывается верою, независимо от дел закона». Пафос Ап. Павла связан с освобождением от власти закона. «Вы не под законом, но под благодатью».
 Но Христос пришел не нарушить закон, а исполнить. Те, же, которые претендуют стать выше закона, легко могут стать ниже закона. Закон бессилен победить грех и зло, он даже в обличении греха легко становится злым. И вместе с тем он имеет положительную миссию в мире. Этика закона есть этика социальной обыденности, она организует жизнь среднего человека.
Этика закона должна быть преодолена, творческая жизнь личности должна быть завоевана. Но закон не только калечит личную жизнь, но и охраняет ее. Парадокс в том, что исключительное господство этики благодати в мире греховном подвергает опасности свободу и даже существование личности. Нельзя поставить судьбу личности в исключительную зависимость от благодатных и благостных состояний других личностей. В этом значение права, которое есть царство закона.
Уже греческая этика, начиная с Сократа, пыталась эмансипироваться от власти общества и закона, пытаясь проникнуть в личную совесть. Сократ провозглашает принцип: нужно повиноваться Богу больше, чем людям. Когда Платон в «Горгии» говорит, что лучше самому испытать несправедливость, чем причинить ее другим, он уже переносит центр тяжести нравственной жизни и нравственных ценностей в глубину личности.
Закон морали, закон цивилизации, закон государства и права, закон хозяйства и техники, закон семьи и закон церкви и аскезы организует жизнь, охраняет и судит, иногда калечит жизнь, но никогда не поддерживает ее благодатной силой, не просветляет и не преображает ее. Ужас законнического морализма в том, что он стремится сделать человека автоматом добродетели.
Согласно этике закона, человек делается хорош, потому что он исполняет добрые дела закона. В действительности же человек делает добрые дела, потому что он хорош.
 
***
Люблю Тебя, Закон сладчайший. Ведь
С Тобой сражаясь, мы росли и зрели.
Тоска по дому Ты. Мы с ней посмели
тягаться, но ее не одолели.
Ты – песнь, которую мы молча пели,
Ты – лес, откуда выйти не сумели,
Ты – сеть,
В которой чувства-беглецы засели.
 
Величье было у Тебя такое,
Что в день, когда Ты начал нас, как сев,
Мы и созрели у Тебя на зное,
корнями вглубь, а ветви так воздев,
что можешь завершиться Ты в покое
людей, святых и приснодев.
 
На скате неба руку укрепи
и  то, чем мы Тебе темны, терпи! 
(Р.М.Рильке).
 
***
ЭТИКА ИСКУПЛЕНИЯ.
 
Жажда искупления есть великое ожидание, что Бог и боги примут участие в разрешении мучительной проблемы добра и зла, примут участие в человеческих страданиях. Еще в глубине язычества люди искали помощи и излечения у тотема, у знахаря и мага, у царя-бога или полубога.
Всем известно, что евангельская мораль строится на противоположении морали законнической. Но христианский мир сумел жить и строить свое учение так, как будто этика евангельская и этика закона никогда не сталкивались.
Может ли быть идея добра целью человеческой жизни и источником всех жизненных оценок? В основе христианства лежит не отвлеченная идея добра, которая неизбежно является нормой и законом по отношению к человеку, а живое существо, личность, личное отношение человека к Богу и ближнему. Христианство поставило человека выше идеи добра. Человек наследует вечность, от закона же ничего не останется. Так совершает Евангелие прорыв из морали нашего мира, мира падшего и основанного на различении добра и зла, к морали потусторонней. Человек искупается от власти закона.
 
Христианство не знает застывших типов злодеев или застывших типов праведников. Злодей может превратиться в праведника, и праведник – в злодея. Св. Иоанн Лествичник говорит: «Станешь остерегаться осуждать согрешающих, если будешь помнить, что и Иуда был в соборе учеников Христовых, а разбойник в числе убийц; но в одно мгновение произошло с ним чудо перерождения».
До часа смерти никто не знает, что с человеком может произойти, какие великие перевороты, да и никто не знает, что с человеком происходит в час смерти. Поэтому христианство иначе относится к «злодеям», чем этика мира сего. Человек сам себе не может простить греха и низости, он не в силах забыть злого прошлого. Но Христос может снять грех и простить.
 
ХРИСТИАНСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К ГРЕШНЫМ И ЗЛЫМ.
 
О, если б мог зажечь я светлый день
Своим врагам, я тотчас был бы с вами
Как брат и друг! Но зло бросает тень,
Которая не так проходит скоро,
И Злоба – мать печали и позора.
 
(П.Б.Шелли «Возмущение Ислама»).
 
«Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». До этого этика закона, этика, не знающая искупления и благодати,  думала, что солнце восходит только над добрыми и дождь посылается только на праведных. Но вот Евангелие уравнивает перед Богом добрых и злых, праведных и неправедных.
ОСНОВНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЭТИКИ, ПОНЯВШЕЙ ПАРАДОКС ДОБРА И ЗЛА, МОЖЕТ БЫТЬ ТАК СФОРМУЛИРОВАНО: поступай так, как будто бы ты слышишь Божий зов и призван в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем деле, раскрывай в себе чистую и оригинальную совесть, дисциплинируй свою личность, борись со злом в себе и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и зло в ад и создавать адское царство, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать просветлению и творческому преображению злых.
 
***
Пер Гюнт   (падая ниц на пороге.):  
                     О, осуди меня!.. Поведай, сколько зла…
Сольвейг: О, боже, он пришел! Как я его ждала!
Пер Гюнт: Скажи, что грешен я. Ты будешь мне судьей.
Сольвейг: Тебе я не судья, единственный ты мой!
 Пер Гюнт: О Сольвейг, боль твоя – ответ, меня достойный.
Сольвейг: Мою простую жизнь ты сделал песней стройной,
     С тех пор как ты пришел, мне светом стала тень.
     Я дождалась тебя. Благословенно лето,
     Когда передо мной предстал ты, в Духов день.
Пер Гюнт:  Так значит, я погиб?
Сольвейг: Нет, все пойдет иначе…
Пер Гюнт:  Скажи, Где был Пер Гюнт до этих пор?
   Самим собой. Созданием Творца.
   Скажи, когда и где не прятал я лица?
   Иначе я уйду в туманы, глубоко.
   Иначе я погиб.
   Когда я правдой жил, в согласии с судьбой?
   Когда я сильным был? И где я был собой?
   О, если знаешь ты, то истину яви.
Сольвейг: В моей надежде, вере и любви!
                    Во мне одной.
Пер Гюнт  (отступая назад):
                    Но это… Только мать
                    Могла бы о ребенке так сказать.
Сольвейг: Я мать. А кто отец? Он тот, кому под силу
                    Простить ребенка, если мать простила.
Пер Гюнт  (вскрикивает, озаренный изнутри):
                    О чистая моя! Невеста! Мать! Жена!
                    О, приюти меня. Так можешь ты одна!
 
Долгое молчание. Восходит солнце
(Ибсен Г. «Песнь Сольвейг»).
 
***
 
МАТЬ ТЕРЕЗА В СЕРДЦЕ МИРА.
 
Давайте не будем пытаться победить этот мир бомбами и оружием. Давайте действовать любовью и состраданием. Мир начинается с улыбки. Пять раз в день улыбнитесь тому, кому на самом деле совсем не хочется улыбаться. Сделайте это ради мира. ДАВАЙТЕ ИЗЛУЧАТЬ УМИРОТВОРЕНИЕ БОЖИЕ и светить Его светом – и так погасим в мире и в сердцах всех людей всякую ненависть и любовь к власти. Улыбайтесь друг другу. Это не всегда легко. Иногда мне бывает трудно улыбаться моим сестрам, но тогда я молюсь.
Вчера прошло. Завтра еще не настало. У нас есть только сегодня. Так начнем же.
Повсюду в природе мы находим безмолвие – деревья, цветы и трава растут в безмолвии. Звезды, луна и солнце движутся в безмолвии. Важно не то, что говорим мы, но то, что говорит нам Бог, и то, что Он говорит другим через нас. В безмолвии Он прислушивается к нам; в безмолвии Он говорит с нашими душами. В безмолвии нам бывает дана привилегия слышать Его голос. 
 
Радостное сердце – естественное следствие любви, горящей в этом сердце. Радость не зависит только от характера; оставаться радостным всегда трудно. РАДОСТЬ – ЭТО МОЛИТВА; РАДОСТЬ – ЭТО СИЛА; РАДОСТЬ – ЭТО ЛЮБОВЬ. Нам следует спросить себя: «Действительно ли я ощущаю радость любви?» Истинная любовь – это любовь, которая причиняет нам боль, которая ранит, но все же приносит радость. Именно поэтому мы должны молиться и просить мужества любить.
 
Бывает так, что простая улыбка, краткий визит, зажженный светильник, письмо, составленное для слепого, ведро с углем или пара сандалий в подарок, газета, прочитанная неграмотному, -  поступки маленькие, очень маленькие, но это и есть наша  любовь к Богу в действии.
Однажды я шла по улице Лондона и увидела человека, сидевшего на углу, сжавшись в комок, совершенно несчастного. Я подошла к нему, пожала ему руку и спросила, как у него дела. Он поднял на меня взгляд и сказал: «О! Как долго, как же долго я не чувствовал тепла человеческой руки!» И выпрямился.
 
Я верю, что всякий раз, когда мы произносим «Отче Наш», Бог смотрит на свои ладони, которыми создал нас – «Я начертал тебя на дланях моих».
 
Литература:
В сердце мира: Мысли, истории, молитвы /Мать Тереза; [пер. с англ. Э.И.Мельник]. – М.: Эксмо, 2012.
Краткий катехизис д-ра Мартина Лютера и Христианское учение/ Издание Финляндской Церкви Лютеранского Исповедания STLK, Финляндия 1992
О сопротивлении злу силой / И.Ильин. – Изд.4-е. – Москва: ДАРЪ, 2013.
Философия свободы / Николай Бердяев. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010.
О назначении человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.
Д.Б. Рассел «Дьявол. Восприятие зла с древнейших времен до раннего христианства».
Э. Фромм «Анатомия человеческой деструктивности».
Иметь или быть?/ Э. Фромм; пер. с нем. Э.Телятниковой. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.                  
Великие кануны/ Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.
Potestas clavium (власть ключей) /Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.
Страдания от бессмысленности жизни./ Виктор Эмиль Франкль. – пер. с англ. С.С. Панкова. – Новосибирск: Сиб. Унив. Изд-во, 2013.
Критика цинического разума /Петер Слотердайк; пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.
 

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©