Воля к смыслу

             «Как  кто-то может жить, не обучившись искусству жить и умирать?» (Майстер Экхарт).

На вопрос что дала ему философия Диоген ответил: «По крайней мере, готовность ко всякому повороту судьбы».

«В груди человека нет чувства более благородного, чем это удивление перед тем, что выше его…». (Томас Карлейль).

«Начинай! Только этим ты сделаешь невозможное возможным». (Томас Карлейль).

«Бытие и мир получают свое оправдание лишь как эстетический феномен» (Ф.Ницше).  


o Страдания от бессмысленности жизни.
o Чувство абсурда  (Альбер Камю).
o «Мир как эстетический феномен…» (Ф.Ницше, «Рождение трагедии из духа музыки»).
o «Так что же, жизнь…» (О. Уайльд « Критик как художник»).
o Воля к смыслу  (В.Франкл).
o Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа. (А.Шопенгауэр)
o Ролик «Старик»
o Афины и Иерусалим (Л.Шестов).
o «Хочу божьего дела» и «служу божьему делу».
o Пафос ужаса смерти – величайший из известных людям пафосов
o Смерть устами стихопевца-народа.
o О победе вечной жизни над смертью. (по Н.Бердяеву).
o Media vita in morte sumus, посреди жизни мы все же уже охвачены смертью. (П.Слотердайк).

 
«Если бы человек узнал, что вселенная тоже может любить и страдать, он бы почувствовал себя примиренным с судьбой». (А.Камю).

«Нет для того опасности, кто знает,
Что жизнь и смерть: закона нет иного,
Чтоб знание его превосходило:
И незаконно было б, чтоб склонялся
Он пред другим каким-нибудь законом».
                    (Чапман).    

padaet5.jpg

В тайниках человеческой души, по-видимому, живет вечная боязнь, что наиболее глубокие и священные запросы наши не могут быть удовлетворены.  Иногда даже кажется, что и не должны быть удовлетворены. Ренан превосходно выразил эту мысль в следующих словах: «Полная темнота, быть может провиденциальная скрывает от нас моральные конечные цели вселенной. На этот счет держат пари;  вытаскивают короткую соломинку, в реальности никто ничего не знает. Наш заклад, наш real acierto на испанский манер – это внутреннее вдохновение, которое заставляет нас утверждать, что долг есть некий оракул, непогрешимый голос, исходящий извне и соответствующий объективной реальности. Мы ставим наше благородство на это упрямое утверждение, мы поступаем хорошо;  это следует считать даже центром всех свидетельств. Но имеются почти равные шансы, что правильным окажется противоположное. Возможно, что эти внутренние голоса происходят из честных заблуждений, питаемых привычкой, и что мир всего лишь забавная феерия, которой не интересуется ни один бог. Итак, нам следует принять, что в обеих этих гипотезах мы не полностью неправы. Следует внимать высшим голосам, но таким образом, чтобы в случае, если правильной окажется вторая гипотеза, мы не оказались слишком в дураках. Если мир действительно, не является серьезной вещью, то легкомысленными оказываются догматики, а люди мирские, те, кого теологи трактуют как легкомысленных, оказываются истинными мудрецами».

(Лев Шестов).

Ренан прав: иногда человеком овладевает мучительная мысль, что его святыня, то, что ему дороже всего на свете, - есть только пошлая вульгарность и что на престол нужно возвести именно обыкновенную вульгарность, которую он всегда гнал от себя и презирал, но которая одна и представляет из себя неистребимую временем, вечную сущность жизни.

Кто не знал этого искушения, тот, значит, не был даже еще у порога последней жизненной загадки. Достоевский называл бы еще такого человека желторотым. Такому еще можно надеяться на разум и искать в разуме опоры. Он может считать наше знание совершенным знанием, он может в проповеди находить утешение и удовлетворяться негодующими словами. Он может и в сознательном, разумном учении Толстого видеть сущность его жизни и деятельности.  В восклицаниях Пьера «ах, как хорошо, ах, как славно!» и в соответствующих местах богословских и моральных сочинений Толстого он может найти отклик на свои задушевные мечты и даже признаки вечной, непоколебимой веры. И ему ничего возразить нельзя. Последние цели мироздания, как говорит Ренан, скрыты в глубоком мраке и, может быть, по воле Творца.

Но если это так, если и в самом деле у нас нет и не может быть ясных указаний на то, что владеет нами и чего от нас требуют, если наш разум так устроен, что он равно допускает самые противоположные объяснения мировых целей и готов поочередно возводить на престол и пошлость и высокую добродетель, - кто же может заставить нас жить в мире с таким разумом?..  Но рано или поздно наступает момент в нашей жизни, когда разум бессильно пасует и не умеет ничего для нас сделать. И тогда возникает у человека непреклонное решение раз навсегда порвать с этим жалким и коварным союзником.  Что угодно, только не разумное! И тогда впервые возникает у него вера. Большей частью он этого не знает, т.е. он не думает, что его изменившееся отношение к миру заслуживает такого названия, что оно вообще имеет какую-нибудь заслугу, чего-нибудь стоит!

Он думает, что верой должно называть приверженность человека к какой-нибудь церкви, к каким-нибудь догматам, к этическим учениям или, по крайней мере, интерес к так называемым последним вопросам нашего бытия. А то, что в нем, - все так дико, гнусно, беспорядочно, хаотично, нелепо, отвратительно, все подлежит истреблению, уничтожению.  Бесподобно рассказал Чехов о таких своих душевных состояниях в «Скучной истории». И именно то, что выводит нас из нашего обычного равновесия, что разрывает, раздробляет на бесконечно малые части наш опыт, что отнимает у нас радости, сон, правила, убеждения и твердость, все это – есть вера, все это – моменты соприкосновения с мирами иными, выражаясь словами Достоевского.

И пока мы живем в этом мире, не может быть и речи о том, чтобы вера была нашим постоянным душевным состоянием. Человеку нужна передышка. Нужно ему вздохнуть и сказать: «Как хорошо, как славно!», нужна ему твердость, правила, почва.  И в силу того, что  с незапамятных времен человек приучился думать, что там, где ему хорошо, где есть обеспеченность и уверенность в завтрашнем дне, там и последняя истина, и вечное, неистребимое временем, благо, такие душевные состояния и называются великим словом «вера», -  они же потому и согласуются с нашими знаниями и с нашим разумом, дабы общими усилиями веры, знания и разума создать прочный оплот для бедной, предоставленной всем случайностям человеческой жизни.

Может прав был Ахилл:  лучше быть поденщиком в этом мире, чем царем в мире теней, и прав был Экклезиаст – лучше быть живым псом, чем мертвым львом. И Ренан, быть может, прав: не следует рисковать даже в области философии.  «Исповедь» Толстого кончается описанием приснившегося ему сна. Самое замечательное в этом рассказе не его мораль, как хочет Толстой, а единственная в своем роде передача логики его сновидения. В этом нужно видеть великий символ.

Кончается сон такими словами: «И тут, как это часто бывает во сне, мне представляется тот механизм, посредством которого я держусь, очень естественным, понятным, несомненным, несмотря на то, что наяву этот механизм не имеет смысла» (Лев Шестов).

СТРАДАНИЯ ОТ БЕССМЫСЛЕНОСТИ ЖИЗНИ.

Ницше: «Тот, кто знает, «ЗАЧЕМ» живет, преодолеет почти любое «КАК».

***

 «СМЕРТЬ ИВАНА ИЛЬИЧА»  (Л.Толстой).

- «Жить? Как жить? – спросил голос души.

-Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно.

- Как ты жил прежде, хорошо и приятно? – спросил голос. И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но – странное дело – все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все – кроме первых воспоминаний детства…

Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое.

И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в высших классах уже были реже эти хорошие минуты.  Потом, во время первой службы у губернатора, опять появились хорошие минуты: это были воспоминания о любви к женщине. Потом все это смешалось, и еще меньше стало хорошего…

Женитьба… так нечаянно, и разочарование… и чувственность, притворство!  И эта мертвая служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать – и все то же. И что дальше, то мертвее. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь… И вот готово, умирай!

Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь?
 

smer.jpg

 ***

О чем ты воешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?..

Что значит странный голос твой,

То глухо жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке –

И роешь и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!..

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди,

Он с беспредельным жаждет слиться!..

О, бурь заснувших не буди –

Под ними хаос шевелится. (Ф.Тютчев).

***

ЧУВСТВО АБСУРДА  (Альбер Камю).

«Душа, не стремись к вечной жизни,

Но постарайся исчерпать то, что возможно»

                                                                                                                                              (Пиндар. Пифийская песня III).

Понуждает ли абсурд к смерти? …логичен ли смертельный исход?

Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, - это значит ответить на основополагающий вопрос философии. Как много людей умирает, придя к убеждению, что жизнь не стоит труда быть прожитой. Убивают себя потому, что жизнь не стоит труда быть прожитой, вот истина несомненная, однако и бесплодная, потому что она трюизм [общеизвестная истина]. Но разве оскорбление, наносимое тем самым сущему, разве столь всеохватывающее разоблачение его проистекают из отсутствия в нем смысла?  И разве абсурдность жизни требует избавления от нее при помощи надежды или самоубийства?  Надежда на другую жизнь, каковую надобно «заслужить», - или жульничество тех, кто живет не ради самой жизни, а ради некоторой превосходящей ее идеи, возвышающей эту жизнь, сообщающей ей смысл и ее предающей. Я [Альбер Камю] вижу других людей, которые парадоксальным образом умирают за идеи или иллюзии, придававшие смысл их жизни (то, что называют смыслом жизни, есть одновременно великолепный смысл смерти).

В привязанности человека  к жизни есть нечто превосходящее все на свете невзгоды. Привычка жить складывается раньше привычки мыслить. Убить себя означает в известном смысле – и так, как это бывает в мелодрамах, - сделать признание. Признание в том, что жизнь тебя подавила или что ее нельзя понять. Жизнь – дело непростое. Однако по многим причинам, первая из которых – привычка, продолжаешь поступать согласно запросу жизненных обстоятельств. Умереть по своей воле означает признать, пусть и безотчетно, смехотворность этой привычки, отсутствие глубоких оснований жить, нелепицу повседневной суеты и ненужность страдания. Когда мир поддается объяснению, хотя бы и не слишком надежному в своих доводах, он для нас родной. Напротив, человек ощущает себя чужаком во вселенной, внезапно избавленной от наших  иллюзий и попыток пролить свет на нее. Разлад между человеком и окружающей его жизнью, между актером и декорациями и дает, собственно, ЧУВСТВО АБСУРДА. Все здоровые люди когда-нибудь да задумывались о самоубийстве, а потому можно без дополнительных пояснений признать, что существует прямая связь между этим чувством и тягой к небытию.

Бывает, что декорации рушатся. Утреннее вставание, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, еда, трамвай, четыре часа работы, еда, сон, и так все, в том же ритме, в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу. Но однажды вдруг возникает вопросительное «ЗАЧЕМ?», и все начинается с усталости, подсвеченной удивлением.  Усталость одновременно и последнее проявление жизни машинальной,  и первое обнаружение того, что сознание пришло в движение. Усталость пробуждает сознание и вызывает все последующее. Последующее может быть либо возвратом к бессознательности, либо окончательным пробуждением. Со временем, на исходе пробуждения, из него вытекает  либо самоубийство, либо ВОССТАНОВЛЕННОЕ РАВНОВЕСИЕ. В усталости, как таковой есть нечто отвратительное. В нашем случае я должен заключить, что она благотворна.

Ведь все начинается с осознания, и только благодаря ему обретает ценность. Во всех высказанных соображениях нет ничего оригинального. Но в них есть достоинство очевидности,  а этого до поры до времени достаточно, чтобы выявить в общих чертах происхождение абсурда. Корнем всего служит простая «озабоченность».

Мы живем будущим: «завтра», «позже», «когда ты добьешься положения»… Подобная непоследовательность по-своему восхитительна, ведь в конце концов предстоит умереть. Завтрашнего дня, человек хотел завтрашнего дня, тогда как всем своим существом он должен бы это завтра отвергнуть.  Однако настанет день, когда человек говорит вслух или про себя, что ему тридцать лет.  Он принадлежит времени, и по тому ужасу, который мысль об этом ему внушает, он судит, что оно его злейший враг. В этом бунте плоти обнаруживает себя абсурд.

Еще ступенью ниже нас ждет ощущение нашей чужеродности в мире – мы откроем, до чего он «плотен», заметим с какой силой природа может нас отрицать.  В какой-то миг мы перестаем понимать этот мир по той простой причине, что на протяжении веков нам были понятны в нем лишь образы и рисунки, которые мы сами же предварительно в него и вложили. Мир ускользает от нас, потому что снова становится самим собой.  Декорации, замаскированные  нашей привычкой, предстают такими, каковы они на самом деле. В этой плотности и этой чуждости мира обнаруживает себя абсурд.

Тягостное замешательство перед бесчеловечным в самом человеке, невольная растерянность при виде того, чем мы являемся на самом деле, тоже обнаруживает абсурд.

Я понимаю, что с помощью науки могу опознать и перечислить явления, но никак не могу освоить мир. Чуждый самому себе и миру, лишенный всякого подспорья, кроме мысли, которая себя отрицает в тот самый момент, когда она что-то утверждает, - так что же это за удел, при котором я могу обрести покой  не иначе, как отказавшись знать и жить, и где жажда обладания наталкивается на глухие стены, бросающие вызов любой осаде?  Хотеть – значит порождать парадоксы. Все устроено так, чтобы возник тот  отравленный покой, который приносят беззаботность, сон души и смертельно опасное самоотречение. Следовательно, интеллект на свой лад говорит мне, что мир абсурден.

Всеобщий разум, практический или моральный – все равно, весь детерминизм и берущиеся объяснить все на свете категории для честного человека не больше чем повод рассмеяться. Они не имеют ничего общего с умом.  Они отрицают его глубинную правду, состоящую в том, то он крепко скован. Тьма иррациональных вещей громоздится вокруг и сопровождает человека до конца дней.

Сам по себе этот мир неразумен – вот все, что можно сказать о нем. Абсурдно же столкновение этой иррациональности с отчаянной жаждой ясности, зов которой раздается в глубинах человеческой души.

Чувство абсурда высекается при сравнении наличного положения вещей с определенного рода действительностью, действия – с превосходящим его миром. По сути своей, абсурд – это разлад. Он возникает из их столкновения. Я могу сказать, что абсурд не коренится в человеке.., ни в мире, а в их совместном присутствии. Единственная данность для меня – это абсурд.  То есть разрыв между взыскующим духом и разочаровывающим миром, между тоской по единству и распыленной вселенной и связывающее все это вместе противоречие. Суть дела в том, чтобы выяснить, КАК ОТ НЕГО ИЗБАВИТЬСЯ и должно ли быть выведено из него самоубийство. Первое и, в сущности, единственное условие моего поиска заключается в необходимости сохранить то самое, что угрожает меня раздавить, и соответственно отнестись с уважением к тому, что я считаю основным в этой угрозе. Я только что определил это основное как СТОЛКНОВЕНИЕ И НЕПРЕСТАННУЮ БОРЬБУ.

Доведя логику абсурда до самого ее конца, я должен признать, что эта борьба предполагает отсутствие какой бы то ни было надежды (каковое не имеет ничего общего с отчаянием), постоянное отрицание (каковое не следует смешивать с отречением) и осознанную неудовлетворенность (каковую нельзя путать с юношеским беспокойством).

[ЭКЗИСТЕНЦИАЛИСТЫ И ЧЕЛОВЕК АБСУРДА].

С того момента, как абсурдность получает признание, она становится мучительнейшей из страстей. В плане историческом постоянное соперничество двух подходов, иррационалистического и рационалистического, свидетельствует об одной из ведущих  страстей человека, раздираемого между тягой к единству и ясным видением обступивших его стен. Иррациональность, человеческая ностальгия и абсурд, вытекающий из их встречи, - таковы три действующих лица той драмы, которая неминуемо должна покончить со всякой логикой, на какую бытие  способно.

Какие следствия извлекали люди из признания климата абсурда в результате критики рационализма. Когда имеешь дело с философскими учениями экзистенциалистов, нельзя не заметить, что все они без исключений предлагают мне бегство от действительности. Отправляясь от абсурда, воцарившегося на развалинах разума, они своими странными рассуждениями обожествляют то, что их подавляет, и находят пищу для надежды в том, что их обездоливает. По самой своей сути  эта надсадная надежда у всех них религиозна. «Единственно истинный выход находится как раз там, где, согласно человеческому суждению, выхода нет. В противном случае разве  мы испытывали бы потребность в Боге? К Богу затем только и обращаются, чтобы получить невозможное. Что же касается возможного, то для него достаточно людей». (Л. Шестов).  Ведь когда Шестов в итоге своих страстных разборов открывает основополагающую абсурдность всего сущего, он не говорит: «Вот абсурд», но: «Вот Бог», ему – то и надлежит вверить себя, пусть он и не соответствует ни одной из наших рациональных категорий».

И чтобы исключить путаницу, русский философ внушает, что Бог может быть ненавидящим и ненавистным, непонятным и противоречивым; но он тем решительнее утверждает свое всемогущество, чем отвратительнее его лик. Его величие в его непоследовательности.  Доказательство его существования  - в его бесчеловечности. Надо совершить прыжок к нему и этим прыжком избавиться от рационалистических иллюзий.

Екзистенциалистская мысль, согласно Шестову, подразумевает абсурд, но доказывает его существование только затем, чтобы его развеять. Абсурд перестает быть очевидностью, которую человек констатирует, но с которой он не соглашается. Человек вбирает абсурд  в свое сознание и этим причащением устраняет из абсурда самое в нем основное – противостояние, разрыв, разлад. Для Шестова разум бесплоден, но есть нечто превыше разума. Для человека абсурда разум бесплоден и нет ничего превыше разума.  От Ясперса до Хайдеггера, от Кьеркегора до Шестова в области логики и в области морали  целое семейство умов, родственных в их ностальгии, противоположных по их методам и целям, упорствовало в том, чтобы перегородить столбовую дорогу разума и отыскать свои прямые пути к истине. 

Но еще никогда, быть может, атака на разум не была столь напористой, как в наше время. С тех пор как прозвучал громкий возглас Заратустры: «Случилось так, что это самое старинное достоинство на свете. Я вернул его вещам, когда сказал, что над ними нет воления никакой  вечной воли». Напрасно вовсе отрицать разум. Существует круг явлений, внутри которого он действен. Это как раз все то, что принадлежит к человеческому опыту. Именно поэтому нам хочется пролить свет на все сущее. И раз мы не можем этого сделать, то возникает абсурд; рождение его происходит при встрече действенного, однако ограниченного разума со вновь и вновь воспроизводящейся иррациональностью.

Когда все приносится в жертву иррациональному и потребность в ясности незаметно устранена, абсурд исчезает вместе с одним из членов сравнения.  Человек абсурда, напротив, к такому устранению не прибегает. Он признает борьбу, не относится с полным презрением к разуму и допускает иррациональность. Я хочу знать, могу ли я жить с тем, что я знаю, и только с тем, что я знаю. Еще мне говорят, что интеллект должен пожертвовать своей гордыней и разум должен себя смирить. Но если я полагаю, что у разума есть свои пределы, я тем самым вовсе его не отрицаю, я признаю его относительные возможности. Я только хочу держаться того срединного пути, где ум может оставаться ясным. И если в этом его гордыня, то я не вижу достаточных причин от нее отказываться. Скажем, нет ничего глубже, чем взгляд Кьеркегора, согласно которому отчаяние есть не событие, а состояние – само состояние греховности, Ведь грех – это то, что удаляет от Бога. Абсурд, являющийся метафизическим состоянием сознательного  человека, не ведет к Богу. Быть может, это понятие станет яснее, если я [Альбер Камю] отважусь на такое чудовищное заявление: абсурд – это грех без Бога.

[ВСЕ ДЕЛО В ТОМ, ЧТОБЫ В СОСТОЯНИИ АБСУРДА ЖИТЬ].

Важно не столько вылечиться, говорил аббат Гальяни госпоже д`Эпине, сколько научиться жить со своими болезнями. Все дело в том, чтобы в состоянии абсурда жить. Я задаюсь вопросом о правилах жизни в этом состоянии, но то, что мне предлагают, пренебрегает самой их основой, отрицает один из членов мучительного противостояния, предлагает мне сдаться. Я спрашиваю, каковы следствия участи, которую я считаю моей, знаю, что она предполагает неведение и темноту, а меня уверяют, будто это неведение все объясняет и будто тьма ночная как раз и есть мой свет. «Если бы человек не обладал сознанием вечности, если бы в глубинах всех на свете вещей не было ничего, кроме дикой бурлящей мощи, которая в вихре темных страстей производила бы все сущее, от великого до ничтожно малого, если бы за вещами пряталась ничем не заполненная бездонная пустота,  чем была бы тогда жизнь, как не отчаянием?» (Кьеркегор).

Если ради избавления от проникнутого тоскливым страхом вопроса «Чем была бы тогда жизнь?» надо, подобно ослу, кормиться розами иллюзий, то ум человека абсурда вместо того, чтобы смириться с ложью, предпочитает бестрепетно принять ответ Кьеркегора: «отчаянием». Исполненная решимости душа, взвесив все как следует, всегда сумеет с этим ужиться.

АБСУРДНАЯ СВОБОДА.

Как бы смехотворно мал ни был мой разум, именно он противополагает меня вселенной. И что, как не мое сознание лежит в основе этого конфликта, этой трещины между миром и моим духом? А значит, если я хочу сохранить этот конфликт, то не иначе, как благодаря постоянному осознаванию, всякий раз возобновляемому, всегда пребывающему в напряженности.  Теперь эта дорога приводит к повседневной жизни. Она позволяет вернуться к существованию в безымянном людском множестве, только отныне человек оказывается там вместе со своим БУНТОМ  и ЯСНЫМ ВИДЕНИЕМ ВЕЩЕЙ. Он разучился надеяться. АД НАСТОЯЩЕГО – ЭТО И ЕСТЬ В КОНЦЕ КОНЦОВ ЕГО ЦАРСТВО. В результате он заставляет самого себя жить исключительно тем, что ему известно, обходиться тем, что есть, и не допускать вмешательства того, в чем нет уверенности…он хочет знать, возможно ли жить без зова свыше.

Сознание и бунт – оба эти вида неприятия действительности противоположны отречению. Наоборот, их одухотворяет собой все то, что в сердце человеческом проникнуто непокорством и страстью. Суть дела в том, чтобы умереть непримиренным, а не по собственной воле. Самоубийство – это самоуничижение. Человек абсурда может лишь все исчерпать и исчерпать самого себя. Абсурд – это предельное напряжение, которое он постоянно поддерживает своим одиноким усилием, потому что знает: что своим сознанием и бунтом изо дня в день он свидетельствует о своей единственной правде, которой является ВЫЗОВ.

До встречи с абсурдом обычный человек живет, имея свои цели, свои заботы о будущем…он взвешивает свои шансы, рассчитывает на будущее. По сути, он поступает так, как если бы был свободен. После встречи с абсурдом все оказывается потрясено. В  момент открытия абсурда я твердо знаю, что высшей свободы, свободы БЫТЬ, единственно могущей послужить основанием для истины не существует. Смерть присутствует где-то рядом как единственная действительность. После нее все будет кончено.

Абсурд просвещает меня на этот счет: ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ НЕТ. Вот в чем отныне причина моей внутренней свободы. Приведу здесь два сопоставления. Прежде всего сошлюсь на мистиков, которые находят свободу в отречении от себя. Растворившись в Боге, сделав своими его правила, они, в свою очередь, становятся тайно свободными. В непроизвольно принятом рабстве они обретают глубокую независимость. Можно особо подчеркнуть, что они чувствуют себя свободными относительно самих себя и скорее освобожденными, чем свободными.  Точно так же человек абсурда, всецело повернувшись лицом к смерти (понимаемой в данном случае как очевиднейший из абсурдов), чувствует себя избавленным от всего, что не есть это кристаллизующееся  в нем страстное внимание. Он наслаждается свободой от общепринятых правил.  Возврат к отчетливому сознанию, бегство от повседневного сна являются первоначальными посылками абсурдной свободы.

Настоящий момент и непрерывное следование настоящих моментов перед постоянно бодрствующей душой – вот идеал человека абсурда. Я извлекаю из абсурда три следствия – мой бунт, мою свободу и мою страсть.

«ВСЕ ПОЗВОЛЕНО» НЕ ОЗНАЧАЕТ, БУДТО НИЧЕГО НЕ ЗАПРЕЩЕНО.

Существует только одна мораль, которую человек абсурда мог бы принять, - та, что неотделима от Бога, что продиктована свыше. Но он как раз живет без Бога.  «Все позволено», -  восклицает Иван Карамазов. Его слова, в свою очередь, отдают абсурдом.

Уверенность в Боге, придающая жизни смысл, намного привлекательнее безнаказанной возможности поступать дурно. Тут выбирать нетрудно. Но ведь выбора нет, отсюда и горечь. Абсурд не освобождает, он связывает. Он не дает разрешения на любые поступки. Абсурд только делает равноценными последствия поступков. Он не советует поступать преступно, это было бы ребячеством, однако он обрекает на бесполезность угрызения совести.

Любая мораль основывается на мысли, что поступок имеет свои последствия, которые его оправдывают или перечеркивают. Дух, проникнутый абсурдом, ограничивается мнением, что об этих последствиях надлежит судить спокойно. Он готов за все расплачиваться. Другими словами, для него нет виновных, есть только несущие ответственность. Самое большее, на что он согласен, так это использовать прошлый опыт при обосновании будущих поступков.

Дух абсурда стремится к тому, чтобы его рассуждения увенчивались в конце не правилами нравственности, а иллюстрациями и чтобы от них веяло дыханием человеческих жизней.

Донжуанство. Да, он обыкновенный соблазнитель*. С той только разницей, что он отчетливо это сознает, и как раз поэтому он человек абсурда. (*В полном смысле этого слова и со всеми подобающими недостатками. Здоровая жизненная позиция всегда имеет также и свои недостатки).

Театральное представление.  «Благословен, чьи кровь и разум так отрадно слиты, - говорит Гамлет, - что он не дудка в пальцах у Фортуны, на нем играющей». Вечность не игра. Дух, настолько безумный, чтобы предпочесть вечности театр, теряет надежду на спасение. Актеры в те времена знали о своем отлучении от церкви. Посвятить себя их профессии означало выбрать ад.

Завоевание. Рано или поздно приходит время, когда надо выбирать между созерцанием и действием. Это и называется стать мужчиной. Душевные терзания в таких случаях бывают ужасны. Но для гордого человека не существует срединного пути. Бог или время, этот вот крест или этот меч.

АБСУРДНОЕ ТВОРЧЕСТВО.

Завоевание или игра, бесчисленные любовные увлечения, абсурдный бунт – все это почести, которые человек воздает собственному достоинству в ходе войны, заведомо несущей ему поражение. Войну невозможно отрицать. На войне либо гибнут, либо выживают. Так и с абсурдом: приходится им дышать, признавать его уроки и облекать их в плоть. В этом смысле творчество есть наивысшая радость абсурда. «Искусство, и ничего, кроме искусства, - говорит Ницше. – Искусство дано нам, чтобы мы не умерли от правды».

Очередная мука возникает в тот самый миг, когда кончается предыдущая. Ребяческий поиск забытья, призыв довольствоваться тем, что есть, отныне остаются без отклика. Но постоянное напряжение, поддерживающее человека в его противостоянии миру, упорядоченная горячка, побуждающая его все принимать, повергают его в другую лихорадку. И тогда произведение искусства оказывается единственной в этом мире возможностью утвердить свое сознание и зафиксировать его приключение. Творить – это жить дважды.

Я хочу знать, возможно ли, согласившись жить без зова свыше, точно так же без зова свыше работать и творить и какой путь ведет к подобной свободе. Я хочу избавить  мой мир от призрачных теней и населить его истинами во плоти, чье присутствие отрицать невозможно. Я могу создавать абсурдное произведение, предпочесть творческую установку всем прочим установкам. Но для того чтобы абсурдная установка таковой и осталась, в ней должно быть сохранено сознание своей бесцельности. Так и с произведением. Если предписание абсурда в нем не соблюдены, если оно не свидетельствует  о разладе и бунте, если в нем приносятся жертвы иллюзиям и оно пробуждает надежду, оно не бесцельно. И я не могу отделить от него самого себя, моя жизнь может обрести в нем свой смысл, а это смехотворно.

Оно перестает быть тем проявлением отрешенности и страсти, каким увенчивается великолепие и бесполезность человеческой жизни. В вымышленном мире, где особенно сильно сказывается осознание мира действительного, могу ли я сохранить верность абсурду, не поддавшись желанию сделать конечные выводы? Завоеватель или актер, творец или Дон Жуан могут и забыть, что невозможно вести жизнь без осознания ее нелепости. Ведь привыкают так быстро. Кто-то хочет подзаработать денег, чтобы стать счастливым, и все силы, лучшая часть жизни отводятся зарабатыванию  денег. И вот уже о счастье забыто, средство принимается за цель. Точно так же все старания завоевателя могут быть поставлены на службу честолюбию, которое вначале было лишь путем к более полной жизни. Со своей стороны Дон Жуан тоже примиряется с выпавшей ему судьбой, довольствуется своим существованием, которому только бунт придает величие.

 У одного все дело в сознании у другого – в бунте, но в обоих случаях абсурд исчезает. Упрямая надежда пустила корни в человеческом сердце. Даже самые обездоленные люди порой кончают тем, что предаются иллюзиям. Подобное одобрение жизни, внушенное потребностью в душевном покое, является внутренним двойником экзистенциалистского приятия мира. Существуют, стало быть, боги света и идолы грязи. Но важно найти тот срединный путь, что ведет к лицам человеческим.

Я могу, следовательно, выбрать в качестве примера произведение, где были бы соединены все особенности абсурдного сознания, включая ясность отправных посылок и прозрачность всей атмосферы. Если требования абсурда там не соблюдены, мы узнаем,  каким путем туда проникает иллюзия.

КИРИЛЛОВ.

Все герои Достоевского задаются вопросом о смысле жизни. Как раз в этом они современны – они не боятся выглядеть смешными. В романах Достоевского вопросы ставятся с такой степенью напряженности, что неизменно влекут за собой крайние решения. Жизнь являет собой ложь – или она вечна.  Инженер Кириллов, один из действующих лиц «Бесов», чувствует, что Бог необходим и надо, чтобы он существовал. Но он знает, что Бога нет   и не может быть.  «Неужели ты не понимаешь, - восклицает он, - что из-за этого только одного можно застрелить себя».  «Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою».  Тут уже не месть, тут бунт. Следовательно, Кириллов – это персонаж абсурда, с той только существенной разницей, что он себя убивает. Однако он сам объясняет это противоречие, да так, что одновременно раскрывает тайну абсурда во всей ее чистоте.

В самом деле, он добавляет к своей смертоносной логике еще и выходящее из ряда вон домогательство, в свете которого и явлен этот персонаж: он хочет себя убить, чтобы стать богом. «Законы природы, - говорит инженер, - заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь». Только в этом смысле Иисус служит воплощением всей человеческой трагедии. Он совершеннейший из людей, ибо он тот, кто своей жизнью осуществил самый абсурдный удел. Он не Богочеловек, а человекобог. Подобно ему, каждый из нас может быть распят и обманут, а в какой-то степени это с каждым и случилось.

«Я три года искал атрибут божества моего, - говорит Кириллов, - и нашел: атрибут божества моего – Своеволие». Для Кириллова, как и для Ницше, умертвить Бога означает самому стать богом, на самой земле осуществить ту вечную жизнь, о которой сказано в Евангелии.  Ставрогин: «Вы стали верить в будущую вечную жизнь?» Кириллов: «Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную».

***

«МИР КАК ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН…»

(Ф.Ницше, «Рождение трагедии из духа музыки»).

 «…Быть может, даже одно из основных свойств существования заключается в том, что полное его познание влечет за собой гибель» (Ф.Ницше).

Какова же та страстная потребность, что вызвала к жизни блистательный сонм обитателей Олимпа?

Есть древнее сказание о царе Мидасе, тщетно охотившемся в лесу за мудрым Силеном, спутником Диониса. Когда же тот наконец-то попадает в его руки, царь спрашивает, что самое лучшее, самое предпочтительное для человека. Демон молчит упорно и невозмутимо, пока царь не вынуждает его разомкнуть уста. И тогда, разразившись оглушительным смехом, Силен произносит такие слова: «Вы, жалкие однодневки, порожденные случаем и невзгодами! А ты, зачем понуждаешь ты меня говорить то, что тебе вовсе не надо слышать? Самое лучшее для тебя недостижимо: не родиться на свет, не быть, или быть ничем. А второе, что можешь себе пожелать: поскорее умереть».

Как к этой народной мудрости относится олимпийский сонм богов?  И вот волшебная гора Олимп как бы расступается перед нами, обнажая свои корни. Греку были ведомы все горести и ужасы бытия, и чтобы хоть как-то существовать, он был вынужден прикрывать их блеском грезы об олимпийцах. То чудовищное недоверие к титаническим силам природы, ту беспощадно царящую над всяким  познанием  Мойру, того коршуна, терзавшего Прометея, тот страшный жребий мудрого Эдипа… - короче, всю философию лесного бога греки с помощью посреднического художественного мира олимпийцев снова и снова преодолевали. Как смог бы народ, столь тонко чувствующий, столь бурно выражающий свои желания и столь склонный к страданиям, вынести бытие, если бы оно, воссияв над этим народом, не было предуказано ему в его богах?

Боги оправдывают человеческую жизнь тем, что сами живут ею, - вот единственно возможная теодицея [от греч. theos – бог и dike право, оправдание Бога в отношении допускаемого им зла на земле.]  Существование  под яркими лучами света, идущего от таких богов, воспринимается как самая высокая цель, и подлинное горе гомеровским людям сулит уход – особенно скорый уход - из мира. И для самого славного из героев не считается недостойным мечтать о продлении жизни, даже если придется влачить существование поденщика.

О, Одиссей, утешение в смерти мне дать не надейся,

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными царствовать мертвый.

(Гомер. «Одиссея»).

[Ответ Ахилла Одиссею, утешавшему его, что даже в Аиде, царствуя над мертвыми, Ахилл столь же велик, как некогда был в земной жизни].

***

raffael.jpg

Рафаэль «Преображение».

Попробуем на мгновение отвлечься от своей собственной «реальности» и взглянем на наше эмпирическое бытие как на существование мира вообще, как на ежеминутно создаваемое представление первоединого начала. Рафаэль в картине-притче «Преображение» показал, как теряя свою  силу, одна иллюзия превращается в другую. В нижней части картины, где мы видим бесноватого отрока, охваченных отчаянием вожатых и испуганных, растерявшихся учеников, отражена ИСКОННАЯ БОЛЬ, ЕДИНСТВЕННАЯ ОСНОВА МИРОЗДАНИЯ; здесь в «иллюзии» таится извечное противоречие, первоисточник вещей. Из нее, словно благоухание амброзии, поднимается призрак нового иллюзорного мира, которого не видят фигуры, находящиеся во власти первой иллюзии: манящее парение в чистом блаженстве, без боли и со спокойствием во взгляде ярко светящихся глаз.

Знакомый нам аполлоновский мир красоты со всей основой – ужасной мудростью Силена – встает перед нами в ярчайшей художественной символике, и интуиция подсказывает, что они необходимы друг другу. Но Аполлон снова является к нам как обожествление principii  individuationis (принцип индивидуации (лат.)), в котором осуществляется вечное достижение цели первоединого начала – его освобождения с помощью иллюзии: величественным жестом он показывает нам, как необходим весь этот мир мучений, благодаря которым отдельной личности приходится создавать видение, приносящее свободу, чтобы затем, погрузившись в созерцание этого видения, спокойно посиживать в челне, раскачиваемом волнами океана.

«Как по бескрайнему бушующему морю, с воем вздымающему и низвергающему водяные горы, плывет в лодке моряк, доверившийся ее слабым силам, так посреди мук мира спокойно восседает в одиночестве, опираясь на principium individuationis и полностью ему доверяясь, Человек» («Мир как воля и представление», Шопенгауэр).

Это обожествление индивидуации знает лишь один закон, если вообще можно допустить, что оно способно повелевать и что-то предписывать, и закону этому имя Индивид, то есть соблюдение границ личности, мера вещей в эллинском смысле слова. Аполлон как этическое божество требует от тех, кто ему причастен, блюсти меру, а для этого и познавать себя. И потому наряду с эстетической необходимостью красоты возникают требования: «Познай самого себя!» и «Знай меру!», а высокомерие и чрезмерность рассматриваются как главные злые духи неаполлоновской сферы, как свойства предаполлоновской сферы, эры титанов, и внеаполлоновского, то есть варварского мира. Из-за титанической любви Прометея к людям его должны были разорвать коршуны, а Эдипа чрезмерная мудрость, помогшая ему разгадать загадку сфинкса, должна была ввергнуть в пучину злодеяний – так дельфийский бог истолковал прошлое греков.

Прежде всего нам должно быть ясно – в этом и унижение наше, и возвышение, - что вся эта комедия, именуемая искусством, разыгрывается вовсе не для нас, не ради нашего здравия и просвещения, и что мы даже не творцы мира искусства, -  скорее всего можно предположить, что для подлинного творца этого мира мы являемся лишь образами и художественными проекциями;  в этой роли произведений искусства можно увидеть наше высшее назначение, ибо бытие и мир получают свое ОПРАВДАНИЕ лишь как ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН, хотя наше понимание подобной роли едва ли отличается от того представления, какое воины, изображенные на картине, имеют о битве, в которой они якобы участвуют.

Таким образом, все наши знания об искусстве в основе своей полностью иллюзорны, потому что мы, знатоки, не имеем ничего общего с тем существом, которое, будучи единственным создателем  и зрителем той комедии, является источником вечного наслаждения. Лишь когда в акте художественного творчества гений сливается с всемирным первохудожником, он узнает что-то о непреходящей сущности искусства, ибо  в том состоянии он становится похожим на ту жуткую сказочную фигуру, что способна, вращая глазами, оглядывать себя со всех сторон; теперь он одновременно и субъект, и объект, одновременно и автор, и актер, и зритель.

Бытие и мир получают оправдание только как эстетический феномен; подтверждая эту мысль, как раз трагический миф убеждает нас, что даже безобразные и дисгармонические начала представляют собой художественную игру, которую ведет сама с собою Воля, несущая вечную и полную радость.

***

«ВЕСЕЛАЯ НАУКА» (Ф.Ницше).

«Ценность жизни не может измерить никто: ни живой человек, ибо он всегда пристрастен, а то и сам выступает как предмет споров, но не как судья, ни мертвый, по иной причине» (Ф.Ницше).

Воля и волна. С какой жадностью подступает эта волна, как будто здесь можно чем- то поживиться! С  какой цепенящей стремительностью протискивается она в самые дальние, в самые сокровенные уголки скалистых ущелий! Кажется, что она спешит кого-то опередить, кажется, что там сокрыто какое-то сокровище, цены которому нет. И вот она отступает, теперь уже не спеша, все еще белая от волнения, - неужели она разочарована? Неужели не нашла того, что искала? Но вот уже приближается новая волна, еще более жадная, более дикая, чем первая, видно, и ее душа прониклась жаждой тайн и духом кладоискательства.  Так и живут они, эти вольные волны, гонимые своей ненасытной жадностью, так живем и мы, гонимые своей волей и ненасытными желаниями! - больше я ничего не скажу. Вот как?! Вы не доверяете мне? Вы гневаетесь на меня, вы, прекрасные чудовища? Боитесь, что я до конца раскрою вашу тайну? Так что же – гневайтесь себе сколько угодно, поднимайте свои зеленые телеса, нагоняя ужас и страх, вздымайтесь пеною высоко, насколько хватает сил, вставайте стеною между мной и солнцем – так, как вы это делаете сейчас! Действительно, вот уже затмился весь белый свет, и остались лишь зеленые сумерки и зеленые молнии. Вы можете делать все что угодно, - вы, надменные, вы, заносчивые, вы можете  рычать от наслаждения и злости, - вы можете снова броситься вниз, зашвырнуть в глубину свои изумруды, отряхнуть бесконечные, белые космы пены, окатить все холодными брызгами, - и мне все будет по нраву, вы во всем хороши, и я признателен вам за все: как же я могу выдать вас! Ведь я – запомните это! – я знаю вас и вашу тайну, я знаю ваш род!  Вы и я, мы ведь с вами – одного рода! Вы и я, мы ведь владеем одной тайной!

In media vita! (Посередине жизни! (лат.)  Нет! Жизнь меня не разочаровала! С каждым годом она кажется мне все более богатой, желанной, таинственной: с того самого дня, когда меня осенила великая освободительница – мысль, что ЖИЗНЬ МОЖЕТ БЫТЬ ЭКСПЕРИМЕНТОМ ПОЗНАЮЩЕГО, а не долгом, проклятием, обманом! А само познание… для меня оно – мир, грозящий опасностями и сулящий победы, мир в котором есть где разыграться героическим чувствам. «Жизнь – это средство познания» - кто принял это всем сердцем, тот может ничего не бояться, тот может даже весело жить и весело смеяться!

***

«Ариаднина нить,  если ее мыслить как разматывающийся клубок логики и надеяться на нее, ставя себе целью поиск истины, в конечном итоге обрывается, и фанатик истины, ищущий ее любой ценой, становится «добродетельным», «абсурдным» и гибнет в лабиринте Ариадны. Выйти  из лабиринта может лишь мышление, понимающее истину как охват жизни и смерти, - Дионис, говорящий Ариадне: «Я твой лабиринт». Это означает для сознания «видеть вещи как они есть! Средство: смотреть на них сотней глаз, из многих лиц» (Ф.Ницше).

Жалоба Ариадны. Прочесть полностью

Кто согреет  меня, кто по-прежнему любит меня?

Протяните горячие руки!

Протяните черные угли сердец!

Ибо простерта я и содрогаюсь,

как замерзший до полусмерти, когда ему греют ноги,

ибо бьет меня дрожь неведомых лихорадок,

колют острые ледяные стрелы мороза,

мысль не дает мне покоя!

Тот, чьего имени не произносят! Скрытый! Ужасный!

Ловец, притаившийся за облаками!

Молниями ты блещешь навстречу мне,

насмешливый взор из глубокой тьмы!

И вот лежу я,

гнусь, бьюсь, мучаюсь

вечным и бесконечным мучением,

поймана

тобой, беспощадный ловец,

тобой, Неизвестный Бог…

Так порази меня глубже!

Так порази еще раз!

Исколи, изорви мне сердце

Вспышка молнии. Дионис предстает в изумрудном величии.

Дионис:

Опамятуйся, Ариадна!

Я даровал тебе слух, я даровал тебе свой слух –

услышь же меня! –

Ежели не возненавидишь себя, себя не полюбишь.

Я – твой лабиринт…

(Ф.Ницше).

 

Что значит жить? Жить – значит постоянно отталкивать от себя то, что должно умереть; жить – это значит быть жестоким и безжалостным по отношению ко всему слабому и старому, что есть в нас – и не только в нас. Значит, жизнь – это презрение к смерти, нищете и старости? Бесконечное убийство? Но ведь сказано еще пророком Моисеем: «Не убий!».

Мысль о смерти. Я испытываю какое-то меланхолическое счастье, оттого что живу в сумятице переулков, потребностей, голосов: сколько наслаждения, нетерпения, страстности, какая жадность жизни и опьянение жизнью обнаруживается здесь каждый миг, каждый час! И все же очень скоро все эти шумящие, живущие, жаждущие жизни окунутся в такую тишину! Тишину, подобную тени, которая неотступным темным спутником следует за каждым!.. Как  странно, что единственное надежно объединяющее начало совершенно не властно над людьми, которые менее всего склонны воспринимать себя как некое братство во смерти! Мне очень радостно видеть, что люди совершенно не желают думать о смерти!

***

В чем же состоит наше единственно возможное учение? Никто не дает человеку его свойств – ни Бог, ни общество, ни предки, ни родители, ни он сам... Никто не в ответе за то, что он вообще существует, имеет те или иные свойства, существует в данных обстоятельствах, в данном окружении. Фатальность человеческого бытия невозможно выделить из фатальности всего, что было и что будет. Человек не есть следствие собственных целей, намерений воли, он не есть попытка достичь «идеала человека», или «идеала счастья», или «нравственного идеала» - желание втиснуть его сущность в рамки какой-то цели есть абсурд.

Понятие цели придумали мы. В реальной действительности цели нет… Каждый необходим, каждый - частица рока, входит в целое, существует в целом: нет ничего, что могло бы судить, мерить, сравнивать, осуждать наше бытие, ибо это значило бы судить, мерить, сравнивать, осуждать целое… Но ничего кроме целого не существует!

Никого нельзя уже привлечь к ответу, ни один вид бытия нельзя свести к causa prima (первопричина (лат.)), мир не един ни как sensorium, ни как «дух» - «в этом и только в этом великое освобождение, этим и только этим восстановлена невинность становления… До сих пор понятие «Бог» было величайшим протестом против бытия… Мы отрекаемся от Бога, мы отвергаем ответственность в Боге: этим и только этим мы спасаем мир. («Сумерки кумиров»).

***

Глупец! Пиита! Прочесть полностью

«Взыскующий истины – ты? – Насмешники!

Всего лишь пиита!

Зверь, хитрый, хищный, крадущийся,

на ложь обреченный,

на заведомую неизбывную ложь,

добычи алчущий,

личину носящий,

с личиной сроднившийся,

добычею ставший,

не это ли значит –

взыскующий истины?

Глупец! Пиита!»

где, в кругу разномастных хищников,

жил ты, разбойничал,

грешен, здоров, прекрасен,

сладострастно стеная,

блаженно надменен, блаженно гееннен, блаженно кровожаден,

хищно, крадучись, жил во лжи…

Тебе, углядевшему в человеке

божественную овечку,

суждено разодрать в человеке Бога,

как разодрал в нем овечку,

и, раздирая, расхохотаться –

вот в чем, вот в чем твоя благость,

орла благость, пантеры благость,

глупца благость, пииты благость!..

(Ф.Ницше).

***

Mona Liza.jpg

«Мона Лиза (Джоконда)» Леонардо да Винчи.

***

 «ТАК ЧТО ЖЕ, ЖИЗНЬ…» (О. Уайльд « Критик как художник»).

Она древнее тех камней, что ее окружили; словно вампир, она много раз умирала и возрождалась, ей ведомы тайны иного мира; она достигла предельных глубин морских и хранит память о том, что видела там в давние, давние дни; с караванами восточных купцов странствовала она  в далекие земли за златотканой парчой; и как Леда, была матерью Елены Троянской и, как святая Анна, матерью Марии; и все это  в ней хранится легким отзвуком лиры или флейты, напоминая о себе только утонченностью, которой наделены изменчивые ее черты и отмечен ее взгляд, ее руки… В этом странном видении на краю моря воплотилось все, что человек за тысячелетие испытав великое множество переживаний, носит как желанное для себя». Вы спросите, как отозвался бы Леонардо, услышь он от кого-нибудь о своей картине, что «в ней воплотились все думы и весь опыт мира, отдавшие себя без остатка, чтобы довести до предела выразительности эту художественную форму, вобравшую в себя и естественность греков, и греховный гедонизм Рима и мечтательность Средневековья с его духовными амбициями и бесплотными страстями, и вновь пробудившееся язычество, и аморальность, явленную семейством Борджиа».

Эрнест: Вы, Джилберт, обращаетесь с миром так, точно это стеклянный шарик. Вертите его в пальцах, как угодно вашей фантазии.  Вы только и делаете, что ставите историю с ног на голову.

Джилберт: Полностью постигнув управляющие жизнью научные законы, мы поймем, что только у людей действия больше иллюзий, чем у мечтателей. Они не представляют себе, ни почему они что-то делают, ни что из этого выйдет. Им кажется, что на этом вот поле ими посеяна сорная трава, для нас же оно оказывается великолепной житницей, а вот здесь для наших наслаждений разбили они пышный сад, но появились заросли чертополоха, если не хуже. Ни минуты не представляя себе, куда оно идет, Человечество сумело отыскать себе путь только поэтому.

Эрнест: Так вы находите, что в деятельной жизни всякая осознанная цель – мираж?

Джилберт: Хуже чем мираж. Доживи мы до возможности наглядно убедиться в том, к каким результатам привели наши действия, очень вероятно, что тех, кто называет себя высоконравственными, мучило бы бессмысленное раскаяние, а те, кого именуют порочными, преисполнились бы умиления своим благородством. Каждый мелкий наш поступок перерабатывается грандиозной машиной жизни, которой ничего не стоит обратить в ненужный прах наши добродетели или же преобразовать наши прегрешения в элементы новой цивилизации, более великолепной и поразительной, чем все предшествующие.

То, что обозначили как Грех, есть существенный элемент прогресса. Без него мир начал бы загнивать, дряхлеть, обесцвечиваться. Пробуждая любопытство, Грех обогащает человеческий опыт. А эти превозносимые всеми добродетели! Что это такое? Природе, как пишет господин Ренан, мало дела до чистоты нравов, и, может быть, позор Магдалины, а не собственное целомудрие избавило от поруганий  наших современных Лукреций. Благодеяния влекут за собой вереницу зол, и это должны были признать даже те, для кого филантропия стала частью жизненного кредо. Само существование такого человеческого качества, как совесть, о которой теперь говорится столько вздора и которой по невежеству так гордятся, указывает только на несовершенство нашего развития. Совесть должна слиться с инстинктом, если мы разовьемся достаточно тонко. Самообуздание – не более как средство задержать собственное развитие, а самопожертвование – это остаток дикарского ритуала членовредительства, напоминание о том преклонении пред болью, которое в истории принесло столько зла, да и сейчас каждый день требует новых жертв, воздвигнув свои алтари. Добродетели! Кто знает, в чем они? Не вы. И не я. Никто.  Блажен святой подвижник в муках своих. Ему не придется ступать по стерне своей жатвы.

Эрнест:  Вы излишне резки, Джилберт…

Джилберт: Поскольку искусство создает личность, лишь личность и способна к его постижению, а подлинное критическое толкование рождено встречей этих двух личностей… по моему убеждению, с прогрессом цивилизации, избранные души – те, кто прикосновенны к критике и культуре, с каждой новой эпохой будут питать все меньший и меньший интерес к действительной жизни и все свои впечатления постараются извлекать исключительно из тех предметов, которые осенило своим присутствием Искусство. Потому что жизнь удручающе бесформенна. Она подстраивает свои катастрофы не тем людям и не теми способами. Ее комедиям присущ гротескный ужас, а ее трагедии разрешаются фарсом. Стоит к ней приблизиться – и последует жестокий удар. Все  ней либо тянется слишком долго, либо слишком быстро обрывается…

Жизнь! Ах, жизнь! Не надо  к ней обращаться за тем, чтобы почерпнуть опыт и осуществить заложенное в нас. Она ведь неизменно обуздана обстоятельствами, и смысл ее невнятен, и нет в ней того тонкого соответствия формы и духа. За все, что она создает, мы должны платить слишком дорого, и даже самую мерзкую ее тайну мы покупаем ценой чудовищной и безмерной.

Эрнест: Стало быть, Искусство достаточно для нас во всем?

Джилберт: Во всем. Потому, что Искусство не ранит нас.  В реальной жизни скорбь, как заметил где-то Спиноза, мостит собою путь к совершенству в его первичном, недостаточном виде. Та же скорбь, которой мы одарены Искусством, и очищает, и возвышает, если мне позволено будет еще раз вспомнить великого критика-грека. И много ли значат радости, которыми нас пытается соблазнить жизнь, как и напасти, которыми она хотела бы растлить и искалечить наш дух.

Эрнест:  Но послушайте, во всем, что вы говорите, есть, мне кажется, нечто в корне чуждое морали.

Джилберт:  Все искусство аморально.

Эрнест: Все искусство?

Джилберт: Да. Ибо цель искусства – переживание во имя переживания, тогда как цель жизни и той ее практической организации, которую мы называем обществом, - переживание во имя действия. Общество существует лишь для концентрации человеческой энергии и для того, чтобы обеспечить продолжение самого себя, ту здоровую стабильность, которой оно требует, - оно, несомненно, вправе требовать от каждого, чтобы он обогащал общее дело производительным трудом в той или иной форме,  гнул спину, чтобы каждодневный урок был выполнен. Преступника общество нередко прощает, мечтателя  - никогда.

Все эти здравомыслящие оптимистически настроенные люди конечно же руководствуются лучшими побуждениями. Но кто-то обязан им растолковать, что Созерцание, почитаемое в обществе самым страшным из грехов, для высокой культуры и есть истинное назначение человека. Ничегонеделанье – самое трудное в мире занятие, самое трудное и самое духовное. Для Платона с его жаждой мудрости это было высшее проявление энергии. И к этому же вела святых и мистиков Средневековья их жажда святости.

Эрнест: Так мы существуем для того, чтобы ничего не делать?

Джилберт: Избранные существуют, чтобы не делать ничего. Действие и ограниченно, и относительно. Безграничны и абсолютны видения того, кто бездеятелен и наблюдателен, кто мечтателен и одинок. Но мы,  слишком просвещены и привержены   к критике, интеллектуально слишком утонченны и слишком жадны до изощренных наслаждений, чтобы променять жизнь как таковую на какие угодно размышления о жизни.

Для нас citta divina (Град Божий) уж больно скучен, а fruition Dei (общение с Богом) лишено смысла. Метафизика не в ладу с нашим темпераментом, а религиозная одержимость вышла из моды.

Нет,  нам не вернуться к тому, чем жили святые. От грешников мы узнали для себя куда больше. Мы не способны сделаться философами, а мистики лишь сбивают нас с пути.  Пейтер где-то пишет: покажите мне человека, который променял бы чудо линий одного-единственного розового лепестка на все это бесформенное, неощутимое Бытие, которое так высоко ставит Платон. Что нам озарение Филона, Бездна Экхарта, Видения Беме, сам чудовищный Рай, представший перед ослепленным своей мечтой Сведенборгом?..

Эрнест:  Ах, несчастная жизнь! Несчастная человеческая жизнь! Неужто вас не трогают даже слезы, которые,  по слову римского поэта, неотделимы от ее сущности?

Джилберт: Боюсь, что даже слишком быстро трогают. Когда оглядываешься на жизнь, столь трепетную, столь насыщенную переживаниями, заполненную мгновениями столь жарких исступлений и радостей, все это кажется каким-то сном или грезой. Что такое нереальное, если не те страсти, которые когда-то жгли точно огнем? Что такое невероятное, если не то, во что когда-то пламенно верил? Что такое невозможное? То, что когда-то совершил сам. Нет, жизнь нас только обманывает иллюзиями, как кукольник, дергающий марионеток за веревочку. Мы взываем к ней о наслаждении. И она нам его дарит, а за ним по пятам идут горечь и разочарование.  Высокое горе обрушивается на нас, и мы думаем, что наши дни окрасятся в багровые цвета истинной трагедии, но она от нас ускользает, и на ее место является нечто куда менее достойное, и как-нибудь холодным ветреным утром, на том пороге, за которым ждет нас тяжелый воздух старости, ее седины и ее безмолвие, мы вдруг заметим, как с каменным, бестрепетным сердцем, с чувством холодного любопытства рассматриваем прядь золотистых волнующихся волос, когда-то до безумия боготворимых и осыпаемых страстными поцелуями.

Эрнест: ТАК ЧТО ЖЕ, ЖИЗНЬ – ЭТО ВСЕГДА НЕУДАЧА?

***

Любому Бог и с любым говорит,

доколе его не сотворит.

И тот, кто не начат, не слышит их,

в ночи Господней слов тучевых:

Чувствами посланный, ступай

к тоске своей на самый край

и ризу мне дай!

За спиной у вещей, как пожар, запылай

и тени вещей на меня нагоняй,

чтобы меня совсем затемнило.

Все да будет в пути: и лики, и рыла,

ТОЛЬКО НУЖНО ИДТИ: всех чувств отрадой.

Наша связь да не рвется.

Близок тот край,

что жизнью зовется.

Он познается

правдой.

Руку мне дай!

(Р.Рильке).

***

ВОЛЯ К СМЫСЛУ  (В.Франкл).

Вот что пишет мне [В.Франклу] один американский студент: «Мне 22 года. У меня есть ученая степень, шикарная машина и деньги. Возможностей для занятий сексом и самоутверждения хоть отбавляй. Вот только я не могу понять, какой во всем этом смысл».

В эпоху Фрейда причиной всех бед считалась сексуальная неудовлетворенность. Если во времена Адлера типичный пациент страдал от комплекса неполноценности, то в наши дни пациенты жалуются главным образом на чувство внутренней опустошенности, которое возникает от ощущения абсолютной бессмысленности жизни. Вот что я называю экзистенциальным вакуумом.

Почему же тогда возникает экзистенциальный вакуум? Откуда он может взяться в «обществе изобилия», где созданы все условия для удовлетворения тех потребностей, которые Маслоу называет основными? Экзистенциальный вакуум возникает как раз из-за того, что в таком обществе созданы все условия лишь для удовлетворения потребностей, но не для стремления к смыслу. Всякий раз, когда меня спрашивают, почему возникает этот экзистенциальный вакуум, я привожу такую краткую формулу: животные инстинкты не подсказывают человеку, что ему нужно, и традиции предков уже не учат его тому, что он должен делать. И вот, не зная, что ему нужно и как ему следует жить, человек зачастую не может понять, чего он, собственно, хочет.

А значит, он либо хочет делать только то, что делают другие  (т.е., становится конформистом), либо сам делает только то, чего хотят – причем хотят от него – другие  (т.е., становится жертвой тоталитаризма).

ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ФРУСТРАЦИЯ.

Люди страдают от ощущения бессмысленности своей жизни, которое в рамках логотерапии обозначается термином «экзистенциальная фрустрация». Шопенгауэр полагал, что человечество балансирует между нуждой и скукой. В последнее время скука представляет для всех нас, в том числе для неврологов, куда более серьезную проблему, чем нужда.

Чаще всего экзистенциальная фрустрация принимает скрытую, латентную форму. Мы знаем, что люди могут всячески скрывать свою внутреннюю опустошенность. Взять к примеру, «синдром менеджера», эту болезнь одержимых карьеристов, которые подменяют стремление к смыслу стремлением к власти, а то и самой банальной «жаждой наживы».

Человек испытывает страх пустоты, не только на физическом уровне, но и на психологическом уровне. На мой взгляд, всевозрастающий интерес к автомобилям подспудно продиктован стремлением заглушить ревом двигателей чувство опустошенности. Ускорение темпа жизни – это ничто иное, как отчаянная и заведомо безнадежная попытка своими силами компенсировать экзистенциальную фрустрацию. Чем хуже человек представляет себе цель своей жизни, тем быстрее он старается двигаться по жизненному пути. Как поет венский шансонье Гельмут Квальтингер  в своих пародийных куплетах от имени мотоциклиста-лихача: «Не знаю, куда еду, но вмиг туда домчусь».

У людей, в отличие от животных,  важными факторами, если не прямыми причинами агрессивности, являются именно неутоленное стремление к смыслу, разочарование в жизни и всепроникающее чувство бессмысленности. «Люди готовы убивать себе подобных, когда жизнь кажется им бессмысленной». (Роберт Джей Лифтон).

Во многих случаях сексуальная неудовлетворенность обусловлена именно неутоленным стремлением к смыслу, ибо сексуальное либидо нагнетается только в условиях экзистенциального вакуума.

Ныне сбывается предсказание Пауля Полака, который еще в 1947 году, выступая с докладом перед членами Общества индивидуальной психологии, высказал такую мысль: «Если бы были решены все социальные проблемы, на первый план впервые выдвинулись бы вопросы духа. Человек впервые по-настоящему смог бы задуматься о своей сущности и осознать собственные экзистенциальные проблемы».  Полаку вторит и Эрнст Блох: «Сегодня людям перепала возможность еще при жизни задуматься о том, о чем прежде они думали лишь в смертный час».

***

Пациент:  Что я должен делать, когда я охвачен переживанием опустошенности, пустоты всех ценностей и смыслов, когда мне чужда красота искусства и истина науки.

Франкл:  …Страдание из – за проблем присуще человеку, и это нечто честное и некое достижение, а не невротический симптом…Вы почувствуете себя членом невидимого общества, общества людей, страдающих от глубочайшего переживания бессмысленности человеческого существования, и в то  же время борющихся за решение вечных проблем человечества. Такое страдание и такая борьба объединяют вас, фактически, с лучшими представителями человечества. Так что постарайтесь быть терпеливым и мужественным: терпеливым, что бы оставить проблемы нерешенными на некоторое время, и мужественным, что бы не оставить борьбу до их окончательного разрешения.

…Говоря о саморазрушении, заключенном в стремлении к удовольствию, счастью, самоактуализации, пик – переживаниям, здоровью и совести, я вспомнил притчу о том, как Бог предложил Соломону высказать пожелание.  Соломон, немного подумав, сказал, что он желает быть мудрым судьей для своего народа. На это Бог сказал: «Хорошо, Соломон, я выполню твое пожелание и сделаю тебя мудрейшим из всех когда – либо живущих. Но так как ты не попросил о долгой жизни, здоровье, богатстве и власти, я дарую их тебе в придачу и сделаю тебя не только наимудрейшим, но и могущественнейшим из живущих людей». Таким образом, Соломон получил те дары, которые и не стремился получить.

По- видимому стоит согласиться с предположением Унгерсмы, что принцип удовольствия Фрейда является ведущим принципом поведения ребенка, принцип власти Адлера – подростка, а стремление к смыслу – ведущий принцип поведения зрелой личности взрослого».

…Существует не только воля к удовольствию и воля к власти, но также ВОЛЯ К СМЫСЛУ. У нас есть возможность придавать смысл нашей жизни не только творчеством и переживанием Истины, Красоты и Доброты природы, не только приобщением к культуре и познаниям человека в его уникальности индивидуальности и любви; у нас есть возможность делать жизнь осмысленной также и страданием, если мы, не имея больше возможностей изменять нашу судьбу действием, займем верную позицию по отношению к ней…

…Смысл  жизни должен быть выражен применительно к конкретному смыслу человеческой жизни в заданной ситуации. Каждый человек уникален и жизнь каждого человека – единственная в своем роде; каждый человек незаменим, и жизнь его неповторима. Такая двойная уникальность требует от человека еще большей ответственности…

Нельзя придать смысл жизни, смысл нужно найти. Процесс выявления смысла сродни восприятию целостного образа «гештальта». Еще основоположники гештальттерапии Левин и Вертгеймер вели речь о том, что каждая ситуация в жизни представляет собой задачу, требующую решения. Более того, Вертгеймер считал, что требования, с которыми сталкивается человек в каждой ситуации, носят объективный характер. Об этом же рассуждал и Адорно: «Понятие смысла существует объективно, а вовсе не в идее».

На мой взгляд [В. Франкл], различие между выявлением смысла и восприятием «гештальта» заключается в следующем: мы не просто вычленяем какой-то целостный образ из «общего фона», мы получаем возможность обнаружить в реальности какой-то скрытый смысловой потенциал. Всякий раз это происходит по-разному, и каждая такая возможность дается нам лишь на миг, но если мы хотя бы один раз реализуем этот смысловой потенциал, то обретем смысл навсегда. Смысл нужно найти, но нельзя выдумать. Выдумать можно лишь субъективный, то есть совершенно иллюзорный смысл, или вздор. Вот почему человек, отчаявшийся найти смысл в жизни, ищет спасения от ощущения бессмысленности либо в иллюзии смысла, либо в абсурде.

СМЫСЛ НЕ ТОЛЬКО НУЖНО, НО И МОЖНО НАЙТИ.

Найти смысл жизни может любой человек вне зависимости от половой принадлежности, уровня интеллекта и образованности, вероисповедания, отношения к религии,  характера и образа жизни. В поисках смысла человек руководствуется совестью. Совесть – это способность улавливать тот единственный, уникальный смысл, который таится в каждой ситуации. Совесть – это свойство, присущее только человеку.  В наше время, когда многие, кажется, уже позабыли о ДЕСЯТИ ЗАПОВЕДЯХ,  нужно воспитывать человека так, чтобы он был способен уразуметь десять тысяч заповедей, зашифрованных в десяти тысячах житейских ситуаций. Тогда собственная жизнь будет казаться человеку осмысленной, и у него выработается иммунитет против конформизма и тоталитаризма, этих двух порождений экзистенциального вакуума.

Ясно одно: сейчас  как никогда важно заниматься воспитанием чувства ответственности, ведь быть ответственным - значит быть разборчивым, щепетильным, нужно научиться отличать главное от второстепенного, осмысленное от бессмысленного. Нужно разбираться –  за что стоит и за что не стоит брать на себя ответственность.

До последнего вздоха, до последней минуты своей жизни человек не ведает, выполнил ли он свое предназначение в жизни или ему просто мнилось, что он выполняет свое предназначение. Этого нам знать не дано. Петер Вуст научил нас тому, «неведение и риск» неразрывно связаны между собой. И пусть бесполезно вопрошать совесть в надежде узнать, удалось ли нам постигнуть смысл жизни, «неведение» все равно не избавляет нас от необходимости идти на «риск» - следовать голосу совести или хотя бы прислушиваться к нему.

СМЫСЛ ДОЛЖЕН БЫТЬ ВПЕРЕДИ БЫТИЯ.

…Вы помните библейскую историю: когда израильтяне странствовали в пустыне, слава Господа предстала перед ними в форме облака; только так израильтяне могли быть ведомы Богом. Представьте с другой стороны, что могло бы произойти, если бы  присутствие Господа, облако, оказалось посреди израильтян: вместо того, чтобы указать им правильный путь, это облако клубилось бы повсюду вокруг и израильтяне могли сбиться с пути.

Другими словами, смысл не должен совпадать с бытием; Смысл должен быть впереди бытия. Смысл задает темп бытия. Бытие неполноценно и неустойчиво, если не несет в себе стремление к чему-то находящемуся за его пределами. Посмотрев под этим углом зрения, мы можем сказать, что есть люди- первопроходцы и есть люди – миротворцы: первые сталкивают нас со смыслами и ценностями, поддерживая, таким образом, нашу смысловую ориентацию; вторые смягчают бремя смыслового противостояния. В этом смысле Моисей был первопроходцем; он не успокоил сознание человека, но скорее возбудил его. Моисей предстал перед своим народом с Десятью заповедями и не избавил их от конфронтации  с идеалами и ценностями. Миротворцы, наоборот, успокаивают народ; они пытаются примирить людей с самими собой…

…Чего миротворцы не заметили, так это мудрости, содержащейся в предупреждении Гете: «ЕСЛИ МЫ ПРИНИМАЕМ ЧЕЛОВЕКА ТАКИМ, КАКОЙ ОН ЕСТЬ, МЫ ДЕЛАЕМ ЕГО ХУЖЕ, ЕСЛИ МЫ ПРИНИМАЕМ ЕГО ТАКИМ, КАКИМ ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ, МЫ ПОМОГАЕМ ЕМУ СТАТЬ ТАКОВЫМ».

…Быть человеком означает всегда быть направленным на что-то внешнее или на кого-то другого».

…Великий еврейский мудрец, Гилель, живший примерно две тысячи лет назад сказал: «Если я не сделаю этого – кто это сделает? И если я не сделаю этого прямо сейчас – когда же мне это сделать? НО ЕСЛИ Я СДЕЛАЮ ЭТО ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ САМОГО – ТОГДА КТО Я?»

Человек в жизни всегда стремится выйти за пределы своей личности, тянется к чему-то большему, будь то предназначение, которое ему нужно исполнить, или любовь к другому человеку. Человек раскрывается в служении своему делу или в любви. Чем сильнее  он отдается своему делу или любви к ближнему, тем больше в нем человечности, тем ближе он к самому себе. По сути, человек может обрести себя только благодаря самозабвению, самоотречению.

***

Прав был Гете, когда утверждал: «Нет таких обстоятельств, которые человек не мог бы изменить к лучшему своим трудом или терпением».  Жизнь, таким образом, вплоть до последнего вздоха имеет смысл. Теперь мы можем понять мудрость Гете, который сказал: «Не существует ничего, что нельзя было бы облагородить поступком или страданием».

Скажу больше: терпение, то есть готовность принять свою судьбу как данность, - это тоже труд, притом величайший труд, на который способен человек. Вот что имел в виду Герман Коэн, когда сказал: «В СТРАДАНИЯХ ЗАКЛЮЧЕНО ВЫСОЧАЙШЕЕ ДОСТОИНСТВО ЧЕЛОВЕКА».

…Давайте послушаем человека, который в детстве был заключен в Освенцим и вышел оттуда еще мальчиком, - Иегуда Бэкон, ведущий артист Израиля. Он опубликовал свои переживания в течение первого периода после освобождения из концентрационного лагеря: «Я помню одно из моих первых впечатлений после войны – я увидел похороны с огромным гробом и музыкой, и я начал смеяться: «Они что сумасшедшие, что устроили такую суету из – за одного трупа?» Это касается страданий Иегуды Бэкона. Теперь  - в чем их смысл? «Мальчиком я думал: «Я расскажу им все, что я видел, в надежде, что люди изменятся к лучшему». Но люди не изменились и даже не хотели знать. Гораздо позже я понял смысл страдания. Оно может иметь смысл, если МЕНЯЕТ К ЛУЧШЕМУ ВАС САМОГО».

Даже человек, страдающий эндогенной депрессией, порой способен перебороть депрессию. Интересующая нас пациентка была монахиней-кармелиткой.

Я приведу выдержку из ее дневника. «Уныние не оставляет меня ни на миг.  Куда подевались мои былые идеалы – где теперь все эти высокие, прекрасные и благие устремления? Я словно погрузилась в пустоту. Временами я чувствую даже боли… Измученная, я взываю к Господу. Я молю Его лишь об одном – о смерти. ЕСЛИ БЫ Я НЕ ВЕРИЛА, ЧТО ЧЕЛОВЕК НЕ ВПРАВЕ ОТНИМАТЬ У СЕБЯ ЖИЗНЬ, я бы уже давно покончила с собой… Моя несчастная жизнь преображается в свете этой веры. Ибо кто думает, что жизнь человека – это путь от успеха к успеху, тот уподобляется глупцу, который недоуменно наблюдает за строительными работами и не может взять в толк, зачем на месте БУДУЩЕГО ХРАМА копают глубокую яму. Господь воздвигает храм в каждой душе. И в моей душе Он как раз готовит яму под фундамент. От меня требуется лишь принять это как должное».

Духовник постоянно увещевал ее и твердил, что добрая христианка не должна впадать в уныние. Но от этого ее лишь сильнее мучили угрызения совести, которые обычно донимают людей, страдающих эндогенной депрессией. Ошибается тот, кто полагает, что верующий человек застрахован от невроза или психоза. Ошибается и тот, кто думает, что душевно здоровый человек непременно должен быть верующим.

В действительности, вера не является залогом душевного здоровья, равно как и душевное здоровье не является залогом истинной веры.

«Пусть даже само безумие станет трясти у меня перед глазами шутовским нарядом, всем своим видом давая понять, что в него надлежит облачиться мне, я и тогда смогу спасти свою душу, если буду стремиться не столько к земному счастью, сколько к тому, чтобы во мне возобладала моя любовь к Богу». (С.Кьеркегор).

По мнению Эйнштейна, любого человека, который полагает, что он нашел смысл  жизни, можно назвать верующим. Похожую мысль выразил и Пауль Тиллих, который дал такое определение религиозности: «Религиозность – это страстное стремление доискаться до смысла жизни». Вот что пишет о вере Людвиг Витгенштейн: «Верить в Бога значит понимать, что жизнь имеет смысл».

***

После лекции один из слушателей сказал, что заключенных из отделения для смертников не пустили на мою [В. Франкла] лекцию и попросил меня обратиться по тюремному радио к некоему Эйрону Митчелу, которого через несколько дней должны были казнить в газовой камере. Я, конечно растерялся. Но отказать я никак не мог. И тогда я сказал первое, что пришло мне на ум: «Поверьте, мистер Митчел, я вас понимаю. Как-никак, я и сам провел несколько лет в заключении, в ожидании смерти в газовой камере. Но смею вас уверить, что и в те годы я ни на минуту не усомнился в том, что жизнь несмотря ни на что, имеет смысл. Понимаете, если жизнь вообще имеет смысл, то она не может его утратить, какой бы короткой она ни была. Если же жизнь бессмысленна, то она и останется бессмысленной, какой бы долгой она ни была. Даже если кому-то кажется, что он растратил свою жизнь попусту, он может стать выше себя, может осмыслить свою жизнь задним числом и таким образом наполнить ее смыслом».

И как вы думаете, что я рассказал Митчелу? -  Я пересказал ему повесть Толстого «Смерть Ивана Ильича». Как вы знаете, в ней говорится о человеке, который перед смертью вдруг осознал, что у него была совершенно бездарная жизнь. И благодаря этому прозрению он так высоко поднялся над собой, что сумел в ретроспективе наполнить смыслом, казалось бы, абсолютно бессмысленную жизнь.

Эйрон Митчел – был последним заключенным, которого казнили в газовой камере тюрьмы Сан-Квентин. И судя по его интервью, которое он дал незадолго до своей казни журналисту газеты «Сан-Франциско хроникл», он хорошо усвоил мораль толстовской повести.

Вот наглядный пример того, что даже самого простого, самого заурядного человека книга может научить, как нужно жить и как нужно  умирать. И не говорите мне, что мы должны безоговорочно соблюдать и отстаивать принцип свободы слова.  Я и сам выступаю за свободу слова, но с одной оговоркой. Одной свободы мало. Свобода без ответственности может породить произвол. Вот почему я часто говорил своим американским студентам, что рядом со СТАТУЕЙ СВОБОДЫ надо бы воздвигнуть СТАТУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

***

ПСАЛОМ ЖИЗНИ.

Не тверди в строфах унылых:

«Жизнь есть сон пустой!» В ком спит

Дух живой, тот духом умер:

В жизни высший смысл сокрыт.

Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг!

И умрет не дух, а плоть.

«Прах еси и в прах вернешься», -

Не о духе рек господь.

Не печаль и не блаженство

Жизни цель: она зовет

Нас к труду, в котором бодро

Мы должны идти вперед.

Путь далек, а время мчится, -

Не теряй в нем ничего.

Помни, что биенье сердца –

Погребальный марш его.

На житейском бранном поле,

На биваке жизни будь –

Не рабом будь, а героем,

Закалившим в битвах грудь.

Не оплакивай Былого,

О грядущем не мечтай,

Действуй только в Настоящем

И ему лишь доверяй!

Жизнь великих призывает

Нас к великому идти,

Чтоб в песках времен остался

След и нашего пути, -

След, что выведет, быть может,

На дорогу и других –

Заблудившихся, усталых –

И пробудит совесть в них.

Встань же смело на работу,

Отдавай все силы ей

И учись в труде упорном

Ждать прихода лучших дней!

(Г.У.Лонгфелло, перевод И.Бунина).

***

 «МОЯ  [В.Розанов] «НОВАЯ ФИЛОСОФИЯ»...»

До встречи с домом «бабушки» я вообще не видел в жизни гармонии, благообразия, доброты. Мир для меня был не Космос, а Безобразие и, в отчаянные минуты, просто Дыра. Мне совершенно было непонятно, зачем все живут и зачем я живу, что такое и зачем вообще жизнь? – такая проклятая, тупая и совершенно никому не нужная. Думать, думать и думать (философствовать, «О понимании») – этого всегда хотелось, это «летело»: но что творится – в области действия или вообще» жизни» - хаос, мучение и проклятие.

И вдруг я встретил этот домик в 4 окошечка, где было все благородно. В первый раз в жизни я увидал благородных людей и благородную жизнь.

И жизнь очень бедна и люди очень бедны. НО НИКАКОЙ ТОСКИ, ЧЕРНИ, ДАЖЕ ЖАЛОБ НЕ БЫЛО. Было что-то «благословенное» в самом доме, в деревянных его стенах. И никто вообще никого не обижал в этом благословенном доме. Тут не было совсем «сердитости», без которой я не помню ни одного русского дома. Тут тоже не было никакого завидования, «почему другой живет лучше», «почему он счастливее нас», - как это опять-таки решительно во всяком русском доме.

Я был удивлен. Как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого – счастлива; как люди могут во всем нуждаться, и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грустными воспоминаниями: и быть счастливыми по тому одному, что ОНИ НИ ПРОТИВ КОГО НЕ ГРЕШАТ (НЕ ЗАВИДУЮТ) И НИ ПРОТИВ КОГО НЕ ВИНОВНЫ. «Моя «новая философия…, уже не «понимания», а «жизни», - началась с великого удивления…». (В.Розанов «Опавшие листья»).

***

ПЕРВАЯ ПОЗИЦИЯ – МИРООТРИЦАНИЕ.

Лодейников прислушался. Над садом

Шел смутный шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Так вот она гармония природы!

Так вот они – ночные голоса!

На безднах мук сияют наши воды,

На безднах горя высятся леса.

Природы вековечная давильня

Объединяла смерть и бытие

В один клубок, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее. 

(Н. Заболоцкий).

ВТОРАЯ ПОЗИЦИЯ – МИРОУТВЕРЖДЕНИЕ.

С сотворенья мира стократы,

Умирая, менялся прах:

Этот камень рычал когда-то,

Этот плющ парил в облаках.

«Убивая и воскрешая,

Набухать вселенской душой –

В этом воля Земли святая,

Непонятная ей самой». 

(Н. Гумилев «Поэма начала»).

***

«ГОРЕ НАМ, ГДЕ МЫ? В СЕРДЦЕ ЛИ МИРА…» (Р.Рильке).

Голос творения – птичий крик.

Звуком внезапным сердце томимо,

а дети на воле кричат помимо

птичьего крика в случайный миг.

Как люди внедряются в сновиденья,

далям всемирным  равновелики,

птичьи ли крики в свои владенья,

в пространство ли вклинились детские крики.

Горе нам, где мы? В сердце ли мира,

уподобляясь древним драконам,

мчимся, захвачены диким гоном

по краю смеха… Бог, среди пира

слей с песней крик наш под небосклоном,

чтоб вознеслись голоса и лира.

(Р.Рильке).

СМЕРТЬ И ЕЕ ОТНОШЕНИЕ К НЕРАЗРУШИМОСТИ НАШЕГО СУЩЕСТВА. (А.Шопенгауэр)

Если бы он мог когда-нибудь не быть,

то его не было бы уже теперь.  (А.Шопенгауэр)

Целая бесконечность прошла уже, а нас еще не было, - и это нас вовсе не печалит. Но то, что после мимолетного интермеццо какого-то эфемерного бытия должна последовать вторая бесконечность, в которой нас уже не будет, - это в наших глазах жестоко, прямо невыносимо. «Бесконечное время протекло, прежде чем я родился, - чем же был я все это время?» Метафизический ответ на это, пожалуй, был бы такой: «Я всегда был я: именно, все те, кто в течение этого времени называл себя я, это были я».

Как брызги и струи бушующего водопада сменяются с молниеносной быстротою, между тем как радуга, которая повисла на них, непоколебимая в своем покое, остается чужда этой беспрерывной смене, - так и всякая идея, т.е. род живущих существ, остается совершенно недоступна для беспрестанной смены его индивидуумов.

…Прекрасное место у Эмпедокла, которое сохранил для нас Плутарх в книге «Против Колота» (гл.12). Глупые и недальнозоркие, они воображают, будто может существовать что-либо такое, чего раньше не было, или будто может погибнуть то, что прежде существовало. Никто разумный не подумает, что люди существуют, пока они живут (ведь это зовется жизнью) и терпят и ту и другую участь; никто не подумает, будто человек ничто до рождения и ничто поле смерти.

Не менее заслуживает упоминания высоко замечательное и в контексте поражающее место в «Жаке-фаталисте» Дидро: «Огромный чертог, и на фронтоне его надпись: «Я не принадлежу никому и принадлежу всему миру; вы были здесь прежде, чем вошли, вы будете здесь, когда уйдете отсюда».

Кто видит в своем существовании простую случайность, тот, конечно, должен бояться, что он со смертью потеряет его. Напротив, кто хотя бы в самых общих чертах усматривает, что его бытие зиждется на какой-то изначальной необходимости, - тот не поверит, что последняя, создавшая столько дивного на свете, была ограничена столь коротким промежутком времени: нет, он будет убежден, что она действует во все времена. Познает же свое бытие как необходимое тот, кто сообразит, что до настоящего момента, в котором он существует, протекло уже бесконечное время, а с ним и целая бесконечность изменений, - и он, несмотря на это, все же остается в живых. Если бы он мог когда-нибудь не быть, то его не было бы уже теперь.

Из того, что мы теперь существуем, следует, по зрелому убеждению, то, что мы должны существовать во всякое время. Ибо мы сами – то существо, которое восприняло в себя время, для того, чтобы заполнить его пустоту:  оттого мы и наполняем собою все время – настоящее, прошедшее, будущее – в одинаковой мере, и для нас также невозможно выпасть из бытия, как и из пространства. В сущности, немыслимо, чтобы то, что в какой-нибудь данный момент обладает полнотою реальных сил, когда-либо превратилось в ничто и затем, в течение бесконечного времени, больше не существовало.

Отсюда – христианское учение о возрождении всех вещей, отсюда – учение индусов о все новом и новом творчестве мира Брамой, отсюда – аналогичные догматы греческих философов. Великая тайна нашего бытия и небытия, для разгадки которой и придуманы были эти и все родственные им догматы, в конечном счете зиждется на том,  что то самое, что объективно составляет бесконечный ряд времени, субъективно есть точка, неделимое, вечное настоящее; но кто поймет это?

Лучше всего выяснил это Кант в своем бессмертном учении об идеальности времени и о всеединой реальности вещи в себе. Ибо из этого учения следует, что истинно существенная сторона вещей, человека, мира пребывает, незыблемая и твердая, в «здесь - теперь» и что смена явлений и событий представляет собою не что иное, как результат нашего восприятия этого «здесь – теперь» с помощью формы нашей интуиции – времени. Поэтому, вместо того чтобы говорить людям: «Вы произошли от рождения, но вы бессмертны», следовало бы сказать: «Вы не ничто», и надо разъяснить им это в смысле изречения, приписываемого Гермесу Трисмегисту: «Поистине что есть, то будет всегда».

Если же это не удастся и робкое сердце опять затянет свою старую жалобную песнь: «Я вижу, как все существа путем рождения возникают из ничего и спустя короткое время снова обращаются в ничто; и мое бытие, теперь настоящее, скоро тоже будет лежать в далеком прошлом, и я буду ничто!», - то правильный ответ на эту жалобу будет такой:

 «Разве ты не существуешь? Разве ты не живешь в нем, этом драгоценном настоящем, к которому вы все, дети времени, так жадно стремитесь, - разве оно не твое, действительно твое? И разве ты понимаешь, как ты достиг его? Разве тебе известны те пути, которые привели тебя к нему, - чтобы ты мог сознавать, будто смерть замкнет их для тебя? Самая возможность какого бы то ни было существования твоего я, после разрушения твоего тела, для тебя непостижима. Но разве она может быть для тебя более непостижима, чем твое нынешнее существование и то, как ты его достиг? Почему же ты сомневаешься, что те самые пути, которые открылись пред тобою для этого настоящего, не будут открыты для тебя ко всякому будущему?».

Учение о метемпсихозе [переселение душ] гласит, что моя внутренняя сущность будет жить в других только после моей смерти, между тем как на самом деле она живет в них уже и теперь, и смерть только разрушает ту иллюзию, в силу которой я этого не замечаю, - подобно тому как бесчисленные сонмы звезд всегда сияют над нашей головою, но становятся видимы для нас лишь тогда, когда закатится именно одно, близкое к нам земное солнце.  

С этой точки зрения, мое индивидуальное существование, как ни озаряет оно для меня, подобно этому солнцу, все на свете, - на самом деле, однако, представляет собою только преграду, которая становится между мною и познанием истинного объема моего существа. И так как эта преграда возникает перед каждым индивидуумом в его познавательной деятельности, то именно индивидуация и есть то,  что держит волю к жизни в заблуждении относительно ее собственного существа: она Майя брахманизма.

Смерть – опровержение этой ошибки, смерть вскрывает ее. Я [А.Шопенгауэр] думаю, что в момент смерти нас проникает сознание, что только в силу иллюзий мы ограничивали свое бытие своею личностью; даже эмпирические следы этого можно видеть в некоторых состояниях, родственных смерти, - при них  прекращается концентрация сознания в мозгу; из этих состояний самое замечательное - магнетический сон: когда он достигает высших степеней, наше бытие выходит за пределы нашей личности и в разного рода симптомах оказывается в других существах; самые поразительные из этих симптомов – это непосредственное участие в мыслях другого индивидуума и в конце концов даже способность познавать отсутствующее, отдаленное, будущее, т.е. своего рода вездесущее.

УЧЕНИЕ О МЕТЕМПСИХОЗЕ [ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ДУШ],

которое ведет свое начало от самой древней и самой благородной эпохи человеческого рода, всегда было распространено на земле и было верой огромного большинства людей и даже догматом всех религий, за исключением иудейской и двух ее отпрысков; [христианство и ислам] но тоньше всего и ближе всего к истине оно – в буддизме. Уже в «Ведах» и во всех священных книгах Индии метемпсихоз представляет собою ядро брахманизма и буддизма. Точно так же был он и верой египтян, от которых его с восторгом переняли Орфей, Пифагор и Платон, в особенности же его придерживались пифагорейцы. А то, что его исповедовали и в греческих мистериях, - это неоспоримо вытекает из девятой книги «Законов» Платона. Не в меньшей степени было оно и основным принципом религии друидов. Даже у американских и негритянских народов, даже у австралийцев находятся следы этого учения.

То, что противостоит этому верованию, распространенному во всем человечестве – это иудаизм и возникшие из него религии; они учат, что человек сотворен из ничего, и таким образом ставят перед ним  трудную задачу связать с этим происхождением из ничего – бесконечную жизнь после смерти. Действительно, иудаизму удалось огнем и мечом изгнать из Европы и некоторой части Азии это утешительное первоверование человечества и долго еще будет оно в изгнании. Но как трудно было справиться с ним, показывает древнейшая история церкви: большинство еретиков, например симонисты, василидианцы, валентинианцы, маркиониты, гностики и манихеи, были приверженцами именно этой древней веры. Отчасти даже сами иудеи подпали ей, как об этом свидетельствуют Тертуллиан и Юстин (в своих диалогах). В Талмуде рассказывается, что душа Авеля переселилась в тело Сета, а потом – Моисея.

В христианстве место учения о переселении душ и об искуплении последними всех грехов, содеянных в прежней жизни, заняло учение о первородном грехе, т.е. об искуплении греха, содеянного другим индивидуумом.

***

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ В ХРИСТИАНСКОЙ ВЕРЕ (Вернер Гуемер).

Во времена Иисуса из Назарета мысль о нескольких земных жизнях в своей основе не была чужда людям, и сам Иисус Христос никогда не отрицал ее. Более того, при объективном рассмотрении текста Нового Завета становится ясно, что Сын Божий не входил глубоко в эти взаимосвязи просто потому, что это не было обязательным для даваемых Им разъяснений. Но ни единым словом не поставил Он под сомнение распространенные в народе представления о перевоплощении.

Напротив, мы находим весьма показательное место, например, у Иоанна (9,2), где ученики Иисуса хотели узнать у своего Господа, почему человек, которого они недавно видели, пришел в мир слепым: «Ученики Его спросили у Него: Равви! Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?».

Не выражается ли вполне отчетливо в этом вопросе возможность того, что слепой сам согрешил до своего рождения, то есть в прошлой земной жизни? И хотя Иисус отвергает это предположение (и по смыслу отвечает, что на этом человеке должны были проявиться деяния Божьи), однако Он не находит абсолютно ничего необычного в самой постановке вопроса. На то, что во времена Сына Божьего мысль о реинкарнации не была чем-то из ряда вон выходящим, указывают и другие места библейских сказаний. В частности, иудейские священники обратились к Иоанну Крестителю с вопросом: «Ты Илия?» (Ин. 1,21). Между тем пророк Илия, выступающий за почитание Единого Бога, жил в IX веке до н.э. В народе тоже полагали, что в самом Иисусе возвратился один из пророков. Об этом сообщает Матфей (16, 14).

Еще отец церкви Ориген (родился в 185 году в Александрии), один из значительнейших учителей ранней христианской церкви, развивая образ мыслей Платона, был убежден в перевоплощении и бессмертии человеческой души. Он ясно и однозначно писал: «Каждая душа прибывает в этот мир укрепленной своими победами или ослабленной своими поражениями в своей прежней жизни».

Убеждение в том, что человек проводит не одну земную жизнь, а многие, продолжало жить и после того, как учение Оригена было отвергнуто. Обращенные в христианство германцы придерживались мысли о реинкарнации до VII века; разделяли ее также и многие выдающиеся личности европейской культурной и духовной жизни. Например, Джордано Бруно, Иоганн Готфрид Гердер и Артур Шопенгауэр. Вопросами повторных рождений занимались Новалис, Иммануил Кант, Лев Толстой, Карл Густав Юнг, Фридрих фон Шиллер, Рихард Вагнер, Райнер Мария Рильке.

«…я философски обосновал и защитил учение о том, что поскольку душа может существовать без тела или же находиться в теле, то таким же образом она может быть как в одном теле, так и в другом, а также переходить из одного тела в другое. И если это не истинно, то, по меньшей мере, по мнению Пифагора, весьма вероятно». (Дж. Бруно. Из речи перед судом инквизиции 2 июля 1592г.).

***

«МНОЖЕСТВЕННОСТЬ И ПОВТОРЯЕМОСТЬ НЕСОВМЕСТИМЫ С ХРИСТОМ...» (Н.Бердяев).

Для христианского сознания земля и происходящее на ней имеет абсолютное и центральное значение;  она не может быть рассматриваема как один из многих миров, как одна из форм в числе бесконечно многих  форм бытия. Индийская идея метемпсихоза чужда и противна христианскому сознанию, так как противоречит  религиозному смыслу земной жизни человечества, в которой совершается искупление и спасение мира, являлся Бог в конкретном образе человека, в которой Христос был единственной, неповторимой точкой сближения и соединения Бога и человечества. Множественность и повторяемость несовместимы с Христом.  Земная жизнь человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если  допустить возможность отложить дело спасения до новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие миры.

Христианство даже не есть вера в бессмертие души, в естественную ее трансформацию, а вера в воскресение, которое должно быть вселенски завоевано, исторически подготовлено, должно быть делом всего космоса. Христианству чуждо отвлеченно-спиритуалистическое понимание бессмертия: это религия воскресения плоти, и мировая  плоть для веры этой имеет   абсолютное значение. Плоть этого мира и плоть каждого из нас должна быть спасена для вечности, а для этого нужно не уходить из этого мира в другой, не ждать переселения души и естественного ее бессмертия, а соединять этот мир с Богом, участвовать в его вселенском спасении путем истории, спасать плоть от смерти.

Чтобы заслужить бессмертие нужно жить, а не умирать; нужно на земле, в живой человеческой истории совершить дело спасения, нужно связать себя с историей вселенной, идти к воскресению, утверждать плоть в ее нетленности, одухотворять ее.

СМЕРТЬ.

Вьются ввысь прозрачные ступени,

Дух горит… и дали без границ.

Здесь святых сияющие тени,

Шелест крыл и крики белых птиц.

…Под ногой сияющие грозди –

Пыль миров и пламя белых звезд.

Вы, миры, - вы огненные  гвозди,

Вечный дух распявшие на крест.

Разорвись завеса в темном храме,

Разомкнись лазоревая твердь!

Вот она, как ангел, над мирами,

Факел жизни – огненная Смерть!

     (М. Волошин «Руанский собор»)

***

АФИНЫ И ИЕРУСАЛИМ (Л.Шестов).

Высшее благо человека целыми днями беседовать о добродетели. (Платон.  Апология Сократа, 38а).

Все, что не от веры, есть грех. (Ап. Павел. Римл. XIV, 23).

Меж черствых сучьев нынче твой

глядится небосвод

Стань песней, вечером, землей,

которую он ждет.

Смиренным стань, как вещи плоть,

для сущего созрей,

дабы познал тебя Господь

как спелый плод с ветвей.

(Р.Рильке).

В Писании сказано: «будет тебе по твоей вере». Отважился бы когда-нибудь Лейбниц или какой хотите философ сказать: «будет тебе по твоей истине?» Такой истины Афины не выносили. Она не принуждает, совсем не принуждает, она никогда не добьется одобрения этики. Может ли человеческий разум прельститься ею?

Но Иерусалим только такой истины и держался. Принуждающие истины, даже истины, ищущие одобрения и боящиеся хулы автономной этики, не только не убеждают Иерусалим, для него они – мерзость запустения. В «пределах разума» поэтому можно создать науку, высокую мораль, даже религию, но чтобы обрести Бога, нужно вырваться из чар разума с его физическими и моральными принуждениями и пойти к иному источнику.

В Писании он называется загадочным словом, «верой», тем измерением мышления, при котором истина радостно и безболезненно отдается в вечное и бесконтрольное распоряжение Творца: ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ. Воля Того, Кто в свой черед безбоязненно и властно возвращает верующему утраченную им силу: «ВСЕ, ЧЕГО НИ БУДЕТЕ ПРОСИТЬ В МОЛИТВЕ, ВЕРЬТЕ, ЧТО ПОЛУЧИТЕ» (Марк XI, 24). Для падшего человека здесь начинается навсегда опороченная разумом область чудесного, фантастического, сказочного.

И точно, разве не фантастично ПРОРОЧЕСТВО 53-ей гл. ИСАИИ: «Господь возложил на Него грех всех нас», - и то, что в Новом Завете рассказано об ИСПОЛНЕНИИ этого пророчества?

Лютер с великолепным дерзновением и несравненной силой говорит об этом в своем комментарии к посл. ап. Павла к Галатам: «omnes prophetae viderunt hoc in spiritu, quod Christus futurus esset  omnium maximus latro, fur, sacrilegus, homicida, adulter etc – quo nullus major unquam in mundo fuerit» (все пророки видели в духе, что Христос будет величайшим разбойником, прелюбодеем, вором, нечестивцем, богохульником – больше которого никогда никто в мире не был).

И еще более наглядными, библейскими «голыми» словами выразил он ту же мысль в другом месте того же комментария: «Deus miserit unogenitum filium suum in mundum, ac conjecerit in eum omnia omnium peccata, dicens: Tu sis Petrus, ille negator, Paulus, ille persecutor, blasphemus et violentus, David, ille adulter, peccator ille, qui comedit pomum in paradiso, latro ille in cruce, in summa tu sis persona, qui fecerit omnium hominum peccata» (Бог послал Своего Единородного Сына в мир и возложил на Него  все грехи, говоря: Ты – Петр, тот, который отрекся. Ты – Павел, насильник, богохульник. Ты – Давид – прелюбодей. Ты – грешник, съевший яблоко в раю, Ты – разбойник на кресте. Ты тот, кто совершил грехи всех людей).

Можем ли мы «понять», можем ли мы вместить то, что возвещено в Писании пророками и апостолами? Согласятся ли когда-нибудь Афины пропустить в мир такие «истины»? История человечества, вернее, все ужасы истории человечества, по слову Всевышнего, «отменяются», перестают существовать, превращаются в призраки и миражи: Петр не отрекался, Давид поразил Голиафа, но не прелюбодействовал, разбойник не убивал, Адам не вкусил от запретных плодов, Сократа никто никогда не отравлял. «Факт», «данное», «действительность» не господствуют над нами, не определяют нашей судьбы ни в настоящем, ни в будущем, ни в прошлом. Бывшее становится небывшим, человек возвращается к состоянию невинности и той божественной свободе, свободе к добру, пред которой меркнет и гаснет наша свобода выбора между добром и злом или, точнее, пред которой наша свобода обнаруживается как жалкое и позорное рабство.

Первородный грех, т.е. знание о том, что то, что есть, есть по необходимости, с корнем вырывается из бытия. Вера, одна глядящая на Творца и Творцом вдохновляемая вера, излучает из себя последние, решающие истины о существующем и несуществующем. Действительность преображается. Небеса поют хвалу Господу. Пророки и апостолы в самозабвении восклицают: смерть, где твое жало, ад, где твоя победа! Они же согласно обетуют: не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его.

Огромность, несравненная чудесность и вместе с тем ни с чем не сообразная парадоксальность, точнее, чудовищная нелепость библейского откровения выходит за пределы всякой человеческой постижимости и допускаемых возможностей. Но для Бога нет невозможного. И тут берет начало религиозная философия. Религиозная философия есть рождающееся в безмерных напряжениях, через отврат от знания, через веру, преодоление ложного страха пред ничем не ограниченной волей Творца, страха, внушенного искусителем нашему праотцу и переданного нам всем.

Наш разум опорочил в наших глазах веру: он «распознал» в ней незаконное притязание человека подчинить своим желаниям истину и отнял у нас драгоценный дар неба, ДЕРЖАВНОЕ ПРАВО УЧАСТВОВАТЬ В ТВОРЧЕСКОМ FIAT (ДА БУДЕТ), втолковав и расплющив наше мышление в плоскости окаменевшего est (есть).

«Всеобщность и необходимость»,  к которым так жадно стремились и которыми так упивались философы, будят в нас величайшее подозрение, сквозь них  просвечивает грозное «смертию умрешь» библейской критики разума.

***

HOC SIGNO VINCES (СИМ ПОБЕДИШИ (лат.)).

«Неужели нет спасения? Или мы в самом деле всего лишь шахматные фигуры, которые незримая рука передвигает по своей воле, - пустые сосуды, подвластные рукам гончара, готовые для славы и для позора?  Разум восставал против этой мысли…» (О.Уайльд «Преступление лорда Артура Сэвила»).

...

Епископ Николай: Кто совершает величайшие дела в мире?

Ярл Скуле:           Величайший из мужей.

Епископ Николай: А кто величайший?

Ярл Скуле:           Самый отважный.

Епископ Николай. Так говорит вождь. Священник сказал бы – самый благочестивый; ученый сказал бы – самый мудрый. Но это ни тот, ни другой, ни третий. Счастливейший – вот величайший.  Величайшие дела совершает счастливейший, тот, на кого требования времени нисходят сами собой, словно в порыве похоти родят в нем мысли, которых он сам не понимает, но которые указывают ему пути; куда они ведут – он сам не знает, и все-таки идет, должен идти ими и идет.

Когда ярл Скуле замечает ему, ведь право все-таки на стороне Гокона, старик говорит: «Право на его стороне, потому что он счастливец. Величайшее счастье иметь на своей стороне право. Но по какому праву – право на стороне Гокона, а не на вашей?» Этого вопроса ярл Скуле уже не выносит, хоть он всецело отдался одному желанию: расшатать трон под  Гоконом. Но в эти тайны он не смеет заглядывать, так бороться он не умеет. «Буду молить Бога, чтоб он избавил меня от искушения задаваться такими думами», - говорит он епископу.

Мне [Лев Шестов] кажется, что не только ярл Скуле, - сам автор [Г. Ибсен «Претенденты на престол»] испугался пришедшей епископу в голову мысли.  И есть чего испугаться: в истории человеческой мысли разве только учение Кальвина о предопределении может сравниться с идеями старого священника по подавляющему впечатлению бессмысленной несправедливости. Бог еще до рождения человека решает, спасется ли он, или погибнет. Наши дела, наши заслуги, как бы велики они ни были, не могут изменить Божеского решения. Суд над нами производится без нас, наша воля заранее связана, нас делают праведниками, нас делают злодеями.

Праведник у Кальвина, как великий человек у епископа Николая или Ибсена – есть счастливейший, только счастливейший. И это – Божеская справедливость!

 Как жить в этом мире, где деятельность лучших бесплодна, где история воздвигает памятник не человеку, а случаю, выдвинувшему человека? Ведь если прав в этом Николай, то нужно признать вместе с ним, что нет ни добра, ни зла, ни верха, ни низа, ни высокого, ни низменного. «Все такие слова вам необходимо забыть, иначе никогда вам не сделать последнего шага, не перепрыгнуть через расселину. Не надо ненавидеть кучку людей или дело за то, что цель этой кучки или дела – то, а не другое; надо ненавидеть каждого человека из этой кучки за то, что он против вас, и ненавидеть каждого, кто стоит за дело, которое не споспешествует вашей воле. Все, что вам полезно, - добро; все, что вам помеха, - зло».

Нужно сказать себе, что не только сам человек выдумывает себе цели, но что он сам и оправдывать их должен, что не на кого ему сослаться, не на кого опереться, не от кого ждать защиты и помощи. Маленькое, слабое создание человек, брошен в бесконечно огромный мир и всецело предоставлен самому себе и своему жалкому разуму. Прав был ярл в своем ответе епископу: нужно вечно молить Бога, чтоб он избавил  от искушения задаваться такими мыслями. И ничем, кроме молитвы, от такого дьявольского наваждения не избавишься…

Но ведь не всем дано молиться – как быть тому, кто не может молиться, кто чувствует себя вне покровительства земных и небесных законов, кому открылась страшная тайна, что покровительство и защиту можно найти только на земле, что на небе нет и не может, почти не должно быть ни силы, ни законов, ни справедливости?

Люди убежденно говорят, что тому, кто не может избавиться от такого знания, лучше совсем  и не родиться на свет Божий. Они еще говорят, что лучше назвать скромную и бедную земную справедливость небесной, ЧЕМ ПРИЗНАТЬ, ЧТО НА НЕБЕСАХ НЕТ ВЫСШЕГО, ЕДИНОГО И ВСЕГДА ПРАВОГО СУДА. Так сделал и Ибсен в «Претендентах на престол». Мысли епископа Николая остались только мыслями, грозными и зловещими, но бессильными над человеческой душой. Настоящим героем пьесы является не мрачный гений Николая, а светлый дар короля Гокона.

***

Люди до сих пор не нашли еще иного средства для борьбы с мраком и тьмой, кроме псалмов в честь света, и Ибсен в своей пьесе [Бранд] сделал все, что можно требовать от человека. Говорили, что Ибсен берет приступом самое небо.

Тот, у кого интерес к недоказуемым истинам является преобладающим интересом и главным двигателем жизни, осужден на полное или относительное «бесплодие» в том самом смысле, в каком обыкновенно понимается это слово. Разве дело пророков, искавших последних истин, не было бесплодным, ненужным делом? Разве жизнь считалась с ними? Жизнь шла своим чередом, и голоса пророков были, есть и будут голосами вопиющих в пустыне. Разве когда-нибудь пророки говорили правдоподобно и понятно? Раскройте Библию, вдохновившую Ибсена: сколько там истин столь же парадоксальных и для нас неприемлемых. И Бранда едва ли кто-нибудь понял: но услыхать – все услышали.

Бранд:

Давно закутан в саван,

И схоронить пора открыто Бога

Рабов земли и будничного дела!

Давно пора понять вам, что успел

Он одряхлеть за сотню сотен лет.

Эйнар:    Ты болен, Бранд.

Бранд:

О, нет, здоров и свеж я…

Но род людской – он в наше время болен,

Нуждается в лечении. Вы все

Хотите лишь играть, шутить смеяться,

И верить, уповать, не рассуждая,

Хотите бремя всех грехов и горя

Взвалить Тому на плечи, Кто явился,

Как слышали вы, пострадать за вас.

Венец терновый, Он, многострадальный,

Надел, и – можно вам пуститься в пляс!

Пляшите, - но куда  - вопрос печальный –

Вас пляска разведет в последний час?

Платон учил, что наша жизнь есть только тень от иной действительности. Если это верно, если он открыл истину, то ведь первая задача наша – начать жить иной жизнью, повернуться спиной к стене, по которой ходят тени, и обратиться лицом к тому источнику света, который породил тени, или к тем предметам, о которых видимые силуэты дают лишь отдаленное представление. НУЖНО ПРОСНУТЬСЯ ХОТЬ ОТЧАСТИ, а для этого нужно делать то, что делают с глубоко уснувшим человеком: нужно тормошить его, щипать, бить, щекотать, нужно, может быть, если все это не действует, прибегнуть к еще более сильным, к героическим средствам. Во всяком случае никак нельзя рекомендовать созерцание, которое способно еще более усыпить человека.

***

Бранд:

Того, что мир зовет любовью,

Я не признаю никогда,

Но божью знаю я любовь:

Она безжалостна, тверда,

Грозней, чем смерть у изголовья,

Погладит – засочится кровь…

Что отвечала божья воля,

Когда в саду, среди маслин,

Молил в поту и страхе сын,

Чтоб миновала чаша боли?

Была ли чаша убрана?

Нет, он испил ее до дна!

Агнес:

Коль мерить мерою такой,

Здесь всем погибель суждена!

Бранд:

Мы приговор не знаем свой,

Но вечно блещут письмена:

«Иди, будь верен до конца;

Не купишь сделкою венца;

И в муках должен ты стремиться,

Пройти огонь и холод льда.

Что ты не смог – тебе простится,

Что ты не хочешь – никогда».  

(Г.Ибсен «Бранд»).

***

«ХОЧУ БОЖЬЕГО ДЕЛА» и «СЛУЖУ БОЖЬЕМУ ДЕЛУ».

Дышать и жить, надеяться, быть смелым

Иль умереть, - был разрешен вопрос;

И пусть лучами, что подобны стрелам,

Жгло солнце, раскаляя мой утес,

Пусть вслед за ним спустился вечер сонный,

И звезды вновь открыли вышний путь,

Пусть с новым утром взор мой утомленный

На мир безбрежный должен был взглянуть, -

Я твердым был в пространствах распростертых,

Я не желал спокойствия меж мертвых…

(П.Б.Шелли «»Возмущение Ислама»).

Предметность есть единый и общий источник всех благих побуждений человека, ибо все они определяются словами «хочу Божьего Дела» и «служу Божьему Делу».

Жить предметно – значит  связать себя (свое сердце, свою волю, свой разум, свое воображение, свое творчество, свою борьбу) с такою ценностью, которая придаст моей жизни высший, последний смысл. Мы все призваны к тому, чтобы найти эту ценность. Ибо в действительности мы все служим некоему высшему Делу на земле, - Божьему Делу, - «прекрасной жизни» по слову Аристотеля, «Царству Божьему» по откровению Евангелия. Это есть единая и великая цель нашей жизни, единый и великий Предмет истории. И вот, в его живую предметную ткань мы и должны включить нашу личную жизнь.

Жить предметно, т.е. службу превратить в служение, работу в творчество, интерес во вдохновение, «дела» освятить духом Дела, заботы возвысить до замысла, жизнь освятить Идеей.

Предметность противостоит сразу – и безразличию и безоглядному своекорыстию – этим двум чертам рабского характера. Преодолев свое безразличие, человек должен найти себе настоящее и достойное содержание жизни. Он должен цельно полюбить нечто такое, что на самом деле заслуживает цельной любви и преданного служения…Верна и духовно значительна возможность, когда человек искренно, цельно и деятельно предан Предметной цели, т.е. делу Божьему на земле, например, церкви, науке, искусству, духовному воспитанию своего народа, организации справедливой жизни, спасению своей родины, выработке свободного и справедливого права.

Тогда душою человека владеет двойная, или подлинная, Предметность. Она захватывает его душу, осмысливает его жизнь, делает его цельным и огненным и придает его жизни религиозный смысл, даже и тогда, когда он сам себя не считает ни верующим, ни церковным, - ибо сокровенная религиозность глубже явной. Такой человек переживает свой Предмет – сразу – как далекую цель, как объективное-будущее-желанное событие, и в то же время, как близкую реальность, как вдохновляющую его силу, как подлинную ткань бытия, которая захватывает и его личные силы. Все это придает человеку особый дух – дух ИСКАНИЯ, ОТВЕТСТВЕННОСТИ И СЛУЖЕНИЯ, без которого человек остается обывателем или карьеристом, слугой своих страстей или медиумом чужих влияний, а может быть, и хуже – лисой, хамелеоном и предателем.

По духу искания, ответственности и служения предметные люди легко и быстро узнают друг друга, и тот, кто раз приобщился ему, быстро научивается без ошибки узнавать его: он узнает его и у Конфуция, и у Сократа, и у Марка Аврелия, и у Вильгельма Оранского, и у Карлейля; а у нас в России – он узнает его и в православном старце, и в Суворове, и у праведников Лескова. Предметные люди – братья перед Лицом Божиим; они суть как бы живые нити Божией ткани на земле.

Нет более крепкого и плодотворного единения на земле, как единение людей в духовной Предметности – в совместной молитве, в духовной близости брака и дружбы, в настоящем академическом сотрудничестве, в воинском братстве единой армии, в предметно-политическом единочувствии, в патриотическом подъеме.

Человек, как свободное и зрелое существо, отвечает за свою жизнь, за ее содержание и за ее направление. Это духовно-естественно и неизбежно.

Дух есть живая сила, энергия, которая чувствует себя выбирающей, решающей и действующей; и это самочувствие его не иллюзия и не обман. Тайна свободы, - или, как обычно говорят, «свобода воли», - состоит в том, что сила духа способна сосредоточиваться, укреплять себя, увеличивать свою силу и превозмогать свои внутренние затруднения и свои внешние препятствия.

Обычная воля человека есть не более чем потребность, влечение, страсть или упрямство. Но духовная воля человека есть дар освобождать себя от всякого неприемлемого и отвергаемого воздействия, как внутреннего, так и внешнего. Дух человека есть личная энергия и притом разумная энергия; разумная – не в смысле «сознания» или «рассудочного мышления»,  а в смысле предметного созерцания, зрячего выбора и действия в силу духовно- достаточного основания. Так созерцал;  так возлюбил; так выбрал; так совершил – и потому признаю это деяние моим деянием, поддерживаю его основания и мотивы и принимаю на себя ответственность за совершенное, признаю свою ошибку за ошибку, свое «заранее обдуманное намерение» признаю за таковое, - и вина моя, и заслуга (если она есть) моя, и последствия мною совершенного я готов нести и за них отвечать. Неспособный к этому не может считаться ни деятелем, ни человеком с характером, ни морально зрелою личностью.

Душа человека может действительно «духовно не уметь» и чувствовать себя «духовно слабой и беспомощной»; ей неизбежно пребывать «под давлением обстоятельств» и «влечений»; для нее естественно колебаться, откладывать, не дерзать, искать оправданий и ссылаться на «среду», которая ее «заедает». Но для духа все это неестественно, чуждо, странно и мертво. Дух есть ЖИВАЯ ЭНЕРГИЯ: ему свойственно не спрашивать о своем умении, а ОСУЩЕСТВЛЯТЬ его; не ссылаться на «давление» влечений и обстоятельств, а превозмогать их живым действием. Как сказал однажды Карлейль: «НАЧИНАЙ! ТОЛЬКО  ЭТИМ ТЫ СДЕЛАЕШЬ НЕВОЗМОЖНОЕ ВОЗМОЖНЫМ».

***

КОГДА ВРЕМЯ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ.

…Да, я помню мир иной –

Полустертый, непохожий,

В вашем мире я прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Ряд случайных сочетаний

Мировых путей и сил,

В этот мир замкнутых граней

Влил меня и воплотил.

…Мне так радостно и ново

Все обычное для вас –

Я люблю обманность слова

И прозрачность ваших глаз.

Ваши детские понятья

Смерти, зла, любви, грехов –

Мир души, одетый в платье

Из священных, лживых слов.

Гармонично и поблекло

В них мерцает мир вещей,

Как узорчатые стекла

В мгле готических церквей…

В вечных поисках истоков

Я люблю в себе следить

Жутких мыслей и пороков

Нас связующую нить. –

Когда ж уйду я в вечность снова?

И мне раскроется она,

Так ослепительно ясна,

Так беспощадна, так сурова

И звездным ужасом полна!  (М.Волошин).

О ВРЕМЕНИ И СМЕРТИ.

Загадку времени разрешить невозможно. Но древние мудрецы старались хотя бы как-то приоткрыть ее через символы и аллегории, представить время в неких осязаемых образах. Один из таких образов Кронос – свирепое и беспощадное божество, пожирающее собственных детей. Время порождает дни и ночи: дни – как своих сыновей, ночи – как дочерей, и тут же пожирает их без остатка. Века и тысячелетия исчезают в утробе ненасытного времени.

Древние греки придумали еще один образ: лысый человек, бегущий по лезвию бритвы. Его нельзя догнать и схватить за волосы – так и время нельзя догнать и вернуть. Лезвие бритвы означает необратимость времени, его одномерность: бегущий по нему человек не может свернуть в сторону. Но здесь и еще один смысл: условность самого времени. Прошлого нет, так как оно миновало. Из реальности оно превратилось в нечто мыслимое. Будущего также объективно нет, оно не наступило, оно все – в области предположений, в некой потенции бытия, опять-таки – в области мыслимого. Реально только настоящее, но и оно не более чем грань между прошлым и будущим, тонкая, как острие бритвы.

У персов и мидян аналогом эллинского Кроноса выступает божество времени Зерван. Он изображается в виде человека со звериной головой и двумя крыльями. Зерван стоит на шаре, в руках у него жезл. Катящийся шар означает движение времени, которое никогда не останавливается, не прерывается, не возвращается назад; кроме того шар означает космос, поскольку древние именно шар считали самым совершенным геометрическим телом. Время царствует над космосом, оно попирает его своей ногой. Жезл в руках Зервана – символ высшей власти: ничто не может сопротивляться времени, никто не может противостоять ему.

Голова Зервана – голова чудовища: время не царь, а тиран, оно правит с неумолимой жестокостью, у него нет ни предшественников, ни потомков, оно рождено само из себя, оно умерщвляет всех, кого ни встретит на своем пути. У Зервана есть крылья: время вездесуще, от него нельзя укрыться ни в пропастях земных, ни на вершинах гор, ни в бездне неба, наполненной звездами. Своим жезлом Зерван разрушает скалы и свергает с небес звезды. Зерван всегда один. Он самодержец мира. Никто не смеет приблизиться к нему и встать рядом с ним. Только божество смерти выходит навстречу Зервану, чтобы получить из его руки свою добычу.

Другой образ времени – это египетский сфинкс, лежащий у подножия пирамид в пустыне и словно стерегущий царство смерти. Сфинкс отчасти похож на Зервана, только наоборот: у него туловище льва, а голова и грудь человека. Это божество философов, которое вступает в диалоги с людьми, задает им вопросы, предлагает загадки, а затем убивает их. Философы  и мудрецы пытаются разгадать тайны, хранимые сфинксом, но оказываются беспомощными, как дети. И сфинкс играет с ними, как с детьми, а затем давит их своей львиной лапой. Мудрецы и философы не могут вырваться из-под власти времени, не могут защититься силой своей диалектики, которой они поражали и пленяли мир, и потому разделяют одну участь с невеждами, умирают, так и не узнав: ОТКУДА, КУДА И ЗАЧЕМ.

У сфинкса голова и грудь женщины. Голова женщины – символ земной красоты. Время очаровывает людей, привязывает, влечет их к себе, словно змея взглядом  - свою жертву. Одна грудь сфинкса означает жизнь, другая – смерть. Во времени начинается жизнь человека, во времени заканчивается его земное бытие. Одна грудь наполнена молоком, другая – ядом. Сфинкс выбрал себе место в пустыне, как бы на границе с вечностью.

Вавилоняне имели в алтарях своих храмов – зиккуратов – странное спиралеобразное изображение, также представляющее собой символ времени. Это как бы и круг, и прямая линия: время прямолинейно, но вместе с тем содержит в себе некие циклы, которые, не замыкаясь в сплошной круг, переходят один в другой. Эти циклы древние наблюдали повсюду: от космических явлений (движение светил) до событий человеческой истории. Это проекция времени в космосе, или космоса во времени.

Древние индейские племена майя и инки большинство своих храмов посвящали грозному божеству времени. Они строили их на высоком, подобном холму основании, каждая сторона которого представляла собой лестницу с каменными ступенями. Сам храм, стоявший наверху, имел вид усеченной пирамиды. Ступени символически означали дни человеческой жизни. На площадке храма ежегодно приносились человеческие жертвы, как бы в знак того, что ненасытное время требует жертв, что люди – его пленники и заложники, что смерть – это апофеоз времени.

***

ПАФОС УЖАСА СМЕРТИ – ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ ИЗВЕСТНЫХ ЛЮДЯМ ПАФОСОВ.  

«Трудно даже вообразить себе, до чего плоской стала бы жизнь, если бы человеку не дано было предчувствовать свою неминуемую гибель и ужасаться ей. Ведь все, что создано лучшего, наиболее сильного, значительного и глубокого во всех областях человеческого творчества – в науке, в искусстве, в философии, в религии, - имело своим источником размышления о смерти и ужас пред ней». (Лев Шестов).

triumf.jpg

Питер Брейгель Старший «Триумф смерти».

Пространство, охваченное картиной огромно. Оно изобилует самыми разными сценами, наполнено различной символикой. Здесь и символическое изображение средневекового понимания «триумфа смерти», где она изображена в виде скелета с косой на тощем коне, и «пляска смерти», в которой перед неизбежным концом все равны – и король, и кардинал, и купец, и солдат. Центральное место в картине занимает изображение побоища, за которым стеной стоят шеренги скелетов, порожденных им. В правом углу показан стол, окруженный пирующими и предающимися разврату молодыми людьми; их также поджидает смерть. В левом углу изображена лежащая фигура в королевской мантии; смерть, уже предъявившая на него свои права, теперь интересуется лежащим рядом с королем золотом, добытым обманом и стяжательством. Тощая лошадь, управляемая скелетом, влечет полную черепов телегу; у стен монастыря скелеты монахов, облеченные в сутаны, грузятся в ладью… На втором плане картины – пейзаж, усеянный виселицами с повешенными, скелетами, сценами битв и пожарищами. Смерть у Брейгеля – кара за грехи, она настигает человека в бою и на пиру, во время любовного свидания и в поле за работой. А фоном всему этому – страшный адский пейзаж, превращенный людьми в пустыню.

***

Пляска смерти.

Оркестр им не нужен: или

каждый звуки не исторгает,

словно совы гнездо в нем свили?

В них страх, как волдырь, набухает,

и тухлятина в нос ширяет –

самый лучший их запашок.

Руками друг друга обвили

и пляшут, гремя костями;

любовники пылкие сами

дам кружат не спрохвала.

У тощей монашки скоро

совлекают с чела платок;

здесь все равны. И в гонке

выкрадывают у старушонки,

желтей истертой клеенки,

молитвенник под шумок.

Им жарко от этой гульбы

в богатых одеждах, и градом

пот катится, чтобы ядом

разъесть им зады и лбы,

броши, платья и шляпки из пуха;

они оголиться хотят,

как дитя, как безумец, как шлюха;

и танцуют и прыгают в лад.

(Р. Рильке).

http://kxk.ru/castles/v15_366837__.php

***

СМЕРТЬ И БЕССМЕРТИЕ.

Смерть есть самый глубокий и самый значительный факт жизни, возвышающий самого последнего из смертных над обыденностью и пошлостью жизни. И только факт смерти ставит в глубине вопрос о смысле жизни.

По некоторым христианским летосчислениям, 31 августа 1492 года заканчивалось седьмое тысячелетие от Сотворения мира (новолетие тогда начиналось с 1 сентября). В соответствии со многими пророчествами начало восьмого тысячелетия должно было ознаменоваться воцарением антихриста, затем Вторым пришествием Христа, концом света и – Страшным судом. Православный люд начал готовиться к Страшному суду… Одними из самих ярких свидетельств ожидания «конца миру» стали покаянные стихи (другие обозначения «умиленные» и «прибыльные», т.е. «добавочные», не входящие в богослужение). Стихи покаянные выросли из литургической поэзии и тесно связаны с богослужебными певческими книгами. Ведь стихи покаянные не декламировались, а распевались в восьми различных «гласах», т.е. мелодических системах. Поначалу стихи покаянные были своего рода монастырским жанром, но уже на рубеже 15 - 16 вв. они вышли за пределы монашеских обителей. Получив широкую популярность среди мирян, они превратились в «личное чтение» и «личное пение» простого древнерусского человека.

Вот одно из таких стихотворений,
найденное на полях древней рукописи:

Окаянный и убогий человече,

Век твой кончается и конец приближается,

А суд страшеный готовитеся.

Горе тебе, убогая душе,

Солнеце ти есть на заходе,

А дене при вечере,

И секира при корени.

Душе, душе, почто тлеющими печешыся?

Душе, вострепещи, как ти явитися Создателю своему,

И како ти пити смертную чашу,

И како ти терпети смрадныя ефиопы

И веченыя муки!

Ото неяже Христе молитвами

Рожешая тя избави душа наша.

Суд.
------------------------------------
Праху – прах…

Я стал давно землей.

Мною

Цвели растенья,

Мной светило солнце.

Все, что было плотью,

Развеялось, как радужная пыль –

Живая, безымянная.

И Океан времен

Катил прибой столетий…

Вдруг

Призыв Архангела,

Насквозь сверкающий

Кругами медных звуков,

Потряс вселенную;

И вспомнил себя

Я каждою частицей,

Рассеянною в мире…

 

Настало

Великое молчанье.

В шафранном

И тусклом сумраке

Земля лежала

Разверстым кладбищем.

Как бурые нарывы,

Могильники вздувались,

Расседались,

Обнажая

Побеги бледной плоти.

Пясти

Ростками тонких пальцев

Тянулись из земли;

Ладони розовели;

Стебли рук и ног

С усильем прорастали,

Вставали торсы, мускулы вздувались,

И быстро подымалась

Живая нива плоти,

Волнуясь и шурша…

Когда же темным клубнем,

В комках земли и спутанных волос

Раскрылась голова

И мертвые разверзлись очи, -

Небо

Разодралось, как занавес,

Иссякло время,

Пространство сморщилось

И перестало быть…

И каждый внутри себя увидел солнце

В Зверином круге…

 

…И сам себя судил. (М. Волошин).

 ***

СМЕРТЬ УСТАМИ СТИХОПЕВЦА-НАРОДА.

«Человек рождается на смерть, умирает – на жизнь».

«Сеешь живучи, жнешь – умираючи!» (народная мудрость).

Человек, по словам стихопевца-народа, живет на земле – «как трава растет»; ум-разум человеческий – «как маков цвет цветет»; всякая слава земная представляется также «цветом» бренным, как и самое бытие земное-преходящее. Расстающаяся с телом душа напоминает певцу-сказителю птенца, вылетающего из гнезда на вольный простор. Вылетает она и «приходит в незнакомый мир» и при этом «оставляет все житейские попечения, честь и славу, и богатство маловременное: забывает отца-матерь, жену и чад своих, преселяется во ин век бесконечный…»

И вот, продолжают убогие певцы, видит переселившаяся в век бесконечный душа человеческая «лица и вещи преужасные». Прежде всего обступают ее добрые ангелы и «воздушны духи темные». «Ты куда, душе, быстро течешь путем своим? – вопрошают ее первые. – Ты должна во грехах своих оправдаться. Вспомни, как на оном свете во грехах жила? Здесь грехами, как сетьми, свяжут тя!» Внемля словам ангелов, «вострепеталась» грешная душа, кающаяся в своих прегрешениях. «Вы помилуйте, помилуйте, добрии ангелы! – восклицает она. – Не отдайте мя, несчастную, в руки злых духов, вы ведите меня ко Господу к милосердному! Я в делах своих при смерти воспокаялась, в коих волен милосердный Бог простить меня!».

За этим восклицанием переносится  просветленный взор души человеческой с «того света» на «оный», где справляется в это самое время вся погребальная обрядность. «Вы же что, мои дружья и ближнии, и сродницы, обстоящие гроб и тело лобызаете? – обращается к стоящим вокруг покинутого ею на земле тела клич смятенной души. – Вы на что свещи и масло возжигаете? Не возжег бо я светильника душевнаго. Вы на что меня водою обмываете? Не умылся я слезами пред Господом. Вы почто меня во ризы светлы облекаете? Не облекся я, живучи, во ризы светлыя. Что же в раках с преподобными полагаете? Их же образу жития не последовах.   Вы почто псалмы и песни совершаете? Не воспел бо я, живучи, песни духовныя.

Клич этот заключается последней просьбою встосковавшейся по добродетели, кающейся грешной души. «Разделите мое имение нищим-странникам! -  просит-молит она. – Их молитвы, слезы теплыя послушает Бог и подаст для их прощения грехом моим!».

Смерть представляется русскому человеку путешествием в далекий, неведомый край. В стародавние годы на древнерусской языческой тризне сжигали на свеженасыпанном кургане, а иногда зарывали в могилу любимого коня покойникова, чтобы он помог своему хозяину поскорее совершить тот путь, из которого никто домой не возвращается. Еще и теперь в некоторых местностях кладут в гроб подорожный посох и новые лапти, все с той же целью.

Далеко не легок этот путь! Пересекают дорогу загробного путника не только овраги, горы и леса, но даже, как говорит старинное предание, река огненная. Перевозит через эту реку святой Михаил-архангел души праведных, принимая их, как любящая мать детей – в свои объятия. Грешники же, не оставившие по себе на земле добрых дел, оглашают берега этой реки напрасными воплями-стонами: не соглашается взять их в свою ладью грозный архистратиг Господень. Много их тонет в волнах огненных, погружаясь на дно – в муки вечные.

Протекала тут речка, да речка огненная,

От востока да и до запада,

От запада и до сивера;

По той ли по реке, да по огненной,

Ездит Михаило-арханьдел свет,

Перевозит он души, души праведных.

Праведныя души, души радуются,

Песнь эту поют херавиньскую,

Гласы те гласят серафиньские… -

поют калики перехожие в «Стихе о страшном суде».

Жизнь всегда казалась русскому народу драгоценным даром Божиим. Посягающий на нее лихой человек является в его глазах похитителем достояния Господня, а потому и было убийство тяжким грехом даже у языческой Руси. Но положительно противным природе русского человека считалось самоубийство – за этот тягчайший грех лишал народ-пахарь даже утешения быть похороненным на одном кладбище с близкими-родными, отводя для могил самоубийцы лесные овраги и можачины болотные. По старинным чешским преданиям, душа самоубийцы превращается в черную собаку и во все то время, которое он должен был прожить, если бы не наложил на себя рук, скитается по земле, чтобы – по миновании этого срока – ввергнуться в геенну огненную. Русское простонародное мировоззрение хотя и не приравнивает самоубийц ко псам, но тем не менее осуждает их суровым судом.

Бесчисленное множество разнопевов-разносказов стиха о Страшном суде сложилось в русском народе. Наиболее полный и связный из них подслушан-записан Киреевским в Сызранском уезде Симбирской губернии. Начинается он прямо с покаяния: «Живали мы, грешныя, на вольном свету, пили мы, ели, сами тешилися, телеса мы свои грешныя вынеживали, греха много мы на душу накладывали, ничего мы доброго душам не уготовывали: за все будем Богу наш ответ держать на страшном Христовом на пришествии…»

Затем следует-продолжается исчисление грехов: «В святую Божью церковь мы не прихаживали, святых Божиих книг мы не слушивали, по писаному мы, грешные, не веровали… Не имели мы ни среду, ни пятницу, святого трехденного воскресения, святых годовых честных праздников. Не имели мы у себя отца духовного, спесивые были – гордые мы немилостивые, до нищих до убогих неподатливые: за то же мы Господа прогневали, Владычицу Пресвятую Богородицу, Пресвятую Троицу присносущную, поклоняемую…»

…И вот, продолжается стих-сказ, повелел Господь вогнать всех грешников в огненную реку, повелел и берега реки над ними содвинуть, чтобы не было слышно стона-скрежета. Услышав такое повеление и в то же самое время завидев «прекрасен рай», а в нем – «Пресвятую Матерь-Богородицу», возопили «беззаконные рабы со воплею со великою»: «Ой ты, наша Заступница Госпожа Мать Пресвятая Богородица! Припади ты ко престолу, к Судии Праведному со своими со слезами с умильными за нас, за грешных, за убогих: чтобы до нас Господи был милостивый, не послал бы нас в злыя муки в лютыя, прелютыя муки, злыя, превечныя, во тартарары преисподенные!». Обещают они вспокаяться и всегда идти по стопам Божиим. Не внемлет столь позднему покаянию («… Не есть во аде покаяния, не есть во аде исповедания!..»), непоколебим в своем решении Господь.

Начинают грешники прощаться со всем и всеми. Это место сказания дышит проникновенным чувством. «Прости, наше услаждение, прекрасен рай, простите, наши райские кущи!  - восклицает скорбный хор грешников. – Прости, наш Животворящий Крест, райское знамение… Прости ты, наша Заступница, Госпожа Матерь Пресвятая Богородица! Прости, наш страшный Судия, Сам Иисус Христос! Прости, наш Иоанн Предтеча! Прости, наш Михаил, архангел святой, простите все ангелы, архангелы, херувимы и вся Сила Небесная. Уже нам, грешным, вашей славы не слышати…».

Вслед за этим прощанием идет слово грозного Судии, обращенное ко всем праведным: «подите, Мои Христолюбивые, подите от веку угодившие Мне; подите святые Мои – праведные; подите страстотерпцы, страстотерпницы; подите пустынные жители! Скитались вы во горах, в вертепах, во пустынях, исправляли правила Божии, исправляли вы Моего ради имени! Подите  вы, страдальцы и мученицы: страдали вы Моего ради  имени! Подите вы, апостолы, угодники Божии, вы Мое в мире имя проповедали! Подите, наследники вы Божии, наследуйте вы царство небесное! Моему-то царству не есть конца!..».

***

О ПОБЕДЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ НАД СМЕРТЬЮ. (по Н.Бердяеву).

Три замечательных русских мыслителя – Вл. Соловьев, Н.Федоров и В.Розанов высказали  очень глубокие мысли о смерти и об отношении между смертью и рождением. Эти мысли разные,  даже противоположные. Более всего интересовала тема о победе вечной жизни над смертью.

Вл. Соловьев устанавливает противоположность между перспективой вечной жизни для личности и перспективы родовой, в которой рождение новой жизни ведет к смерти предшествующих поколений. Смысл любви – в победе над смертью, и достижение вечной личной жизни.

Н.Федоров также видит в связи между рождением  и смертью.  Сыны рождаются, забывая о смерти отцов. Но победа над смертью означает требование воскрешения отцов, обращение энергии рождающей в энергию воскрешающую. В основании всего миросозерцания Федорова лежало печалование о горе людей. И не было на земле человека, у которого была бы такая скорбь о смерти людей, такая жажда возвращения их к жизни.  Он считал сынов виновными в смерти отцов. Он называл сынов блудными сынами, потому что они забыли могилы отцов, увлеклись женами, капитализмом и цивилизацией. Цивилизация строилась на костях отцов. Совершенно оригинально у него соединение христианской веры с верой в могущество науки и техники. Он верил, что возвращение жизни всем умершим, АКТИВНОЕ ВОСКРЕШЕНИЕ, а не пассивное лишь ожидание воскресения, должно быть не только христианским делом, внехрамовой литургией, но и делом позитивно-научным, техническим. Есть две стороны в учении Н. Федорова – его истолкование Апокалипсиса, гениальное и единственное в истории христианства, и его «проект» воскрешения мертвых, в котором есть, конечно, элемент фантастический. В нем сочетается фантазерство с практическим реализмом, мистика – с рационализмом, мечтательность – с трезвостью. Он предлагает толковать апокалиптические пророчества как условные, чего еще никогда не делалось. Фатальный конец, описанный в Апокалипсисе, наступит как результат путей зла. Если заветы Христа не будут исполнены людьми, то неотвратимо будет то-то. Но если христианское человечество соединится для общего братского дела победы над смертью и всеобщего воскресения, то оно может избежать фатального конца мира, явления антихриста, страшного суда и ада. Тогда человечество может непосредственно перейти в вечную жизнь. Пассивное ожидание страшного конца  недостойно человека.

«Страшный суд есть только угроза для младенствующего человечества. Завет христианства заключается в соединении небесного с земным, божественного – с человеческим; всеобщее же воскрешение,   воскрешение имманентное, всем сердцем, всей мыслью, всеми действиями, т.е. всеми силами и способностями всех сынов человеческих совершаемое, и есть исполнение этого завета Христа – Сына Божьего и вместе с тем сына человеческого». (Н.Федоров). Воскрешение противоположно прогрессу, который примиряется со смертью всех поколений. Воскрешение есть обращение времени, активность человека в отношении к прошлому, а не к будущему только.

Вл. Соловьев пишет ему: «проект» ваш я принимаю безусловно и без всяких оговорок… Со времени появления христианства ваш «проект» есть первое движение вперед человеческого духа по пути Христову…».  Л.Толстой говорил о Федорове: «Я горжусь, что живу в одно время с подобным человеком». Достоевский писал: «Он (Федоров) слишком заинтересовал меня… В сущности совершенно согласен с этими мыслями. Их я принял, как бы за свои».

У Розанова третья точка зрения. Все творчество Розанова есть апофеоз рождающей жизни. В родовом процессе, порождающем все новую и новую жизнь, Вл. Соловьев и Н. Федоров видят смертность, отравленность грехом. Розанов, наоборот, хочет обоготворить рождающий пол. Рождение и есть победа над смертью, вечное цветение жизни. Пол – свят, потому что он есть источник жизни, анти-смерть. Такое решение вопроса связано со слабым чувством и сознанием личности. Рождение неисчислимого количества новых поколений не может примирить со смертью хотя бы одного человека. Во всяком случае, русская мысль глубоко задумалась над темой о смерти, о победе над смертью, о рождении, о метафизике пола. Розанов разделяет религии на религии рождения и религии смерти.  Юдаизм, большая часть языческих религий – религии рождения, апофеоз жизни, христианство же есть религия смерти.  Тень Голгофы легла на мир и отравила радость жизни. Иисус заворожил мир, и в сладости Иисуса мир прогорк.  Рождение связано с полом. Пол – источник жизни.  Если благословлять и освящать жизнь и рождение, то должно благословлять и освящать пол. Никогда с таким радикализмом и с такой религиозной углубленностью не ставился вопрос  о поле. Решение Розанова было неверно, это означало или реюдаизацию христианства, или возврат к язычеству, он хочет не столько преображения пола и плоти мира, сколько их освящения такими, каковы они есть. Он не хочет видеть, что последнее слово христианства есть не распятие, а Воскресение.

У Вл. Соловьева энергия пола в любви-эросе перестает быть рождающей и ведет к личному бессмертию, он - платоник;  у Н. Федорова энергия пола превращается в энергию, воскрешающую умерших отцов; у В. Розанова, возвращающегося к юдаизму и язычеству, энергия пола освящается, как рождающая новую жизнь, и этим побеждающая смерть. Очень знаменательно, что в русской религиозности главное значение имеет Воскресение. Это – существенное отличие от религиозности западной, где Воскресение отходит на второй план.

***

MEDIA VITA IN MORTE SUMUS,

посреди жизни мы все же уже охвачены смертью. (П.Слотердайк).

Наше бытие-в-обществе почти априорно включает в себя угрозу того, что мы не получим возможности полностью реализовать ту полноту жизни, которая дана нам от рождения. Каждая включенная в общество и подчиненная ему жизнь живет со смутным предчувствием, что она не сможет использовать до конца все свои энергии, свое время, свою волю и свои желания до того, как пробьет ее смертный час. Жизнь образует остатки – огромное, жгучее Еще-Не, которое требует большего времени и большего будущего, чем отпущено индивиду. Мечтается о чем-то выходящем за его пределы и выше, и смерть встречает отчаянное сопротивление. Поэтому историю высокоразвитых цивилизаций непрерывно сотрясают бесчисленные и безмерные крики «еще-Не!» - миллионоголосое «нет!» смерти, исходящее не от затухающей догоревшей жизни, а от затаптываемого огня, который и без того не горел так ярко, как мог бы гореть в своей витальной свободе.

С тех пор в разделенных на противоборствующие классы и милитаризованных обществах девитализированная жизнь вынашивает мстительные планы компенсации недоданного ей – будь то планы продолжения себя в других существах, как это мыслит индуизм, или планы существования на небесах, как это проявляется в мечтах оскорбленной жизни верующих христиан и мусульман.

Религия – это прежде всего не опиум народа, а способ напомнить о том, что в нас заключено больше жизни, чем успевает прожить эта жизнь. Это определяет двоякую роль религий в обществе: они могут служить для того, чтобы легитимировать угнетение и увеличивать его вдвое; но они могут также, помогая преодолевать страх, давать индивиду свободу, обеспечивая ему большую способность к сопротивлению и творчеству.

Спор между религией и светским обществом, о том, как надо определять «настоящую жизнь», почти без остатка (так кажется!) сошел на нет благодаря возникновению множества «светских», политических, социальных и культурных сил. Тот, кто требует «больше жизни», «более интенсивной жизни», «более высокой жизни», видит перед собою – по меньшей мере начиная с XVIII века – целый ряд нерелигиозных ревитализаций, которые наследуют нечто позитивное от религии: искусство, науку, эротику, путешествия, физическую культуру и культуру ухода за телом, политику, психотерапию и др.  Современные массовые витализмы в значительной мере стали причиной того, что сегодняшние общества – по крайней мере в том, что касается простых и здоровых витальных функций – уже не испытывают такой тяги к религии.

Только в самое недавнее время стали говорить о том, что слишком мало смысла; и с этим вздохом консерватизма вновь заявил о себе «спрос на религию».

 Ясно только одно – то, что более грубые (так называемые материальные) возможности ревитализации способны обнажить более глубокие слои нашей смертности, которые не затрагиваются по-настоящему  витализмом потребления, спорта, лихорадки дискомузыки и свободной сексуальности. Эта внутренняя сфера смерти есть то, что ранее именовалось «нигилизмом»;  это СМЕСЬ ЛИШЕННОСТИ ИЛЛЮЗИЙ И ОТЧАЯНИЯ, раздающего удары во все стороны, смесь ощущения пустоты и алчности до чего угодно.

Нет никакого сомнения в том, что познания такого типа подспудно сыграли свою роль в национал-социализме, который в некоторых отношениях  имеет черты нигилистической религии. Он, впрочем, был и единственной политической силой, которая в XX веке снова отважилась, приняв строптивую позу господского цинизма, присвоить себе древние символы христианского напоминания о смерти: его идеологические, элитные войска, СС, не без умысла избрали своим символом и эмблемой череп («мертвую голову»).

Media vita in morte sumus, посреди жизни мы все же уже охвачены смертью – так в христианские времена звучал призыв к постижению своей собственной жизни. Разве нам не приходится сегодня сказать обратное: media  morte in vita sumus – посреди сплошной смерти  в нас все же есть нечто такое, что представляет собой  жизнь большую, чем та, которой живет наша лишенная жизни жизнь?

***

КАЗНЬ. (Джон Голсуорси).

…Вдруг я в ужасе застыл на месте. Все эти танцующие были скелеты, и между кажды­ми двумя скелетами плясала молодая девушка в белом, так что весь круг состоял из скелетов и серо-белых девушек. На меня никто не обратил внимания, и я подкрался совсем близко. Да, эти скелеты были те самые молодые люди, которых я ви­дел, проходя по улице, но теперь жуткое голодное выражение на их лицах сменилось подобием улыбки. Девушки, плясав­шие среди них, трогали сердце бледной своей красотой, гла­за их не отрывались от скелетов, державших их руки в своих, и словно молили этих мертвецов вернуться к жизни. Все были так увлечены своей мистической пляской, что не замечали меня. И вот я увидел, вокруг чего они пляшут. Над их голова­ми, под зеленым огнем фонаря, болтался какой-то темный предмет…

(прочесть полностью)

 

РАДОСТЬ. (Джон Голсуорси).

…День в разгаре. Но лик его немного поражает — он не похож на вчерашний! Не странно ли это: ни один день не похож на прошедший, ни одна ночь — на ту, что грядет! Так зачем же бояться смерти? Ведь и смерть — только ночь, наступающая после дня. О чем тревожиться, если у завтрашнего дня будет иной лик, иная душа?

Солнце озарило поляну, поросшую лютиками, ветерок на­летел на липу. Да и меня коснулось что-то, поднимаясь ввысь над моей головой.

ЭТО РАДОСТЬ ЛЕТИТ, РАСКИНУВ КРЫЛЬЯ!

(прочесть полностью).

alkonost.jpg

«Сирин и Алконост. Песнь радости и печали». Художник В.Васнецов.

 

Литература:

Великие кануны/Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.

Афины и Иерусалим /Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.

Философия свободы / Николай Бердяев. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010.

Миф о Сизифе: [сборник] /Альбер Камю; пер. с фр. С. Великовского. – М.: АСТ: Астрель, 2011.

Россия великая судьба/ Сергей Перевезенцев. – Белый город, М.

Виктор Франкл «Воля к Смыслу».

Виктор Франкл «Психотерапия и экзистенциализм».

Страдания от бессмысленности жизни./ Виктор Эмиль Франкл – пер. с англ. С.С. Панкова. – Новосибирск: Сиб. Унив. Изд-во, 2013.

Метафизика половой любви/ Артур Шопенгауэр. – пер. с нем. Ю.И. Айхенвальда. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Стихотворения, философская проза /Фридрих Ницше. – перев. с нем. СПб.: «Художественная литература», 1993.

Умение умирать, или искусство жить/Архимандрит Рафаил (Карелин). – Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой лавры. – М. 2004.

Народная Русь/Аполлон Коринфский. – Белый город, М., 2008.

О русском национализме. Сборник статей./ Ильин И.А.  – М.: Российский Фонд Культуры, 2007.

Святая блудница: сборник/ Оскар Уайльд; пер. с англ. – М.: АСТ: Астрель, 2010.

Критика цинического разума /Петер Слотердайк; пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.

Почему мы живем не один только раз/Вернер Гуемер. - Перев. с  нем. - Пермь: АНО «Издательство Мир Грааля», 2009.

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©