«Как мне узнать, кто я?»

«КТО Я?» ИЛИ ТОЧНЕЕ  «КАК МНЕ УЗНАТЬ, КТО Я?»

«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф., 5: 48).

«Человек должен думать не столько о том, что он должен делать, сколько о том, что он собой представляет и каким ему надо быть…»

(Майстер Экхарт).

«Быть самим собой – значит осуществлять Божий замысел о себе, Божью идею. Такова природа личности, как высшей ценности». (Н.Бердяев).

И, быть может, для этих будущих душ привычным станет состояние, почти неведомое нашим душам, каждое проявление которого воспринималось как чудовищное исключение, наводящее ужас: состояние непрерывного движения – подъема и спуска, от высот к глубинам, и чувствование этой высоты и глубины, рождающее чувства высокие и глубокие, как бы постоянное восхождение по лестнице… (Ф.Ницше).

Объективация человеческой природы делает человека существом, состоящим из частичных свойств, национальных, социальных, профессиональных, претендующих на целостность. Но это как раз и не есть конкретный человек, конкретность есть актуализация универсальности. (Н.Бердяев).

o Вторичные цинизмы. Minima Amoralia – исповедь... (П.Слотердайк).
o «Иметь» или «быть».  (Э.Фромм).
o Самый важный шаг в искусстве  быть  - (Э.Фромм).
o Идеалы человека. Учение о дарах (Н.Бердяев).
o Этика творчества (Н.Бердяев).
o Чувство собственного духовного достоинства  (по И.Ильину).
o О личности (по Н.Бердяеву).
o То, что мы есть, наша личность.  (А. Шопенгауэр).
o Господин, раб и свободный. (Н.Бердяев).
o «Честь – это внешняя совесть, а совесть – внутренняя честь» (по А. Шопенгауэру).
o Мораль как проблема (Ф.Ницше).
o Песнь опьянения. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).
o Песня радостей. (Уолт Уитмен, 1860).
o Как люди воспринимают друг друга .  


Однажды Диоген среди бела дня зажег фонарь, а когда его спросили по пути через город, зачем он это сделал, его ответ был таким: «Я ищу человека».

 «То, чему я никогда бы не поверил и чему поверить невозможно, - есть в действительности: что все наши ошибки, грехи, злые мысли, злые отношения, с самого притом детства, в юности и проч.,  имеют себе соответствие  в пожилом возрасте и, особенно в старости. Что жизнь, таким образом (наша биография), есть организм, а вовсе не «отдельные поступки». (В.Розанов).

«Отчего так много чугуна в людях? Преобладающий металл.

- Отчего он не сотворен из золота? «Золото для ангелов». Но золотые нити прорезывают чугун. И какое им страдание. Но и какой «вслед им» восторг». (В.Розанов).

***

Когда Альберт Швейцер в 1952 году получал в Осло Нобелевскую премию мира, он обратился ко всему миру со словами: «Давайте осмелимся взглянуть правде в глаза. В наш век человек постепенно превратился в существо, наделенное сверхчеловеческой силой… При этом он не демонстрирует сверхразумность… Становится совершенно очевидно то, в чем мы до сих пор не хотели признаться: по мере прирастания мощи сверхчеловека он превращается в несчастного человека… ибо, став сверхчеловеком, он перестает быть человеком. Вот, собственно, то, что нам следовало осознать!»

«КТО Я?» ИЛИ ТОЧНЕЕ  «КАК МНЕ УЗНАТЬ, КТО Я?» В философской форме этот вопрос был поставлен Рене Декартом. Проблему идентичности Декарт разрешил так: «Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю; я мыслю, следовательно, я существую».  Такой ответ делал упор на ощущение собственного «я» как субъекта мыслительной деятельности и оставлял без внимания тот факт, что «я» ощущается также в процессе чувствования и творчества.

***

…А я гляжу в ночи на майский цвет,

во мне как будто вечности частица

стремится вдаль, в круговорот планет,

она трепещет, и кричит им вслед,

и рвется к ним, и хочет с ними слиться…

Душа вся в этом… (Р.Рильке).

«Только в богатстве души настоящее наше богатство;

Все остальное таит больше печалей в себе» (Лукиан).

2lica2.jpg  2lica.jpg   2lica7.jpg   2lica8.jpg

***

«За исключением тех редких душ, что рождаются без греха, людям нужно пройти через темную пещеру, прежде чем они достигнут храма. Вход в пещеру – отчаяние, и ее пол вымощен могильными камнями несбывшихся надежд. Там личность должна умереть, там следует убить рвение и неукрощенные желания, потому что только так может душа освободиться от власти Судьбы. Однако из пещеры Врата Отказа вновь выводят на дневной свет мудрости, в сиянии которой новое прозрение, новая радость, новая теплота радуют сердце пилигрима». (Б. Рассел)

 «Бегом устремляйтесь к миру! Человек, который бежит, постоянно пребывает в состоянии бега и устремлен к миру, - это не земной, а небесный человек. Ведь небо находится в постоянном движении, и человек в этом движении находит радость, мир и покой» (Майстер Экхарт)

***

ВТОРИЧНЫЕ ЦИНИЗМЫ. MINIMA AMORALIA – ИСПОВЕДЬ... (П.Слотердайк).

«Я облачен в броню, целиком выкованную из ошибок» (Пьер Реверди).  

Жизнь не может быть схвачена никакой моралью и не может быть рационализирована с помощью моральных объяснений. Моралистом по этой причине называют того человека, который ставит под сомнение способность человека к «моральному поведению». Множественность отделенных друг от друга, квазиавтономных сфер действительности и соответствующая этому множественность моралей и корней морали оказываются причиной того, что моральная повседневность живет, по существу,  в некой усредненной аморальности и в норме довольствуется тем, что не выходит за пределы среднего значения.

Это одновременно и причина того, почему люди, обладающие некоторым основательным и справедливым чувством реальности, не выступают сторонниками строгости в том, что касается наказаний; они знают, что наказание в его стогом морализме может быть аморальным – как и действие тех, кто должен быть наказан. Поэтому уже  Цицерон говорил: «Summum ius, summa iniuria» - высшее право – высшая несправедливость (лат.) Моральное чувство, самокритично опосредуемое жизнью, означает искусство двигаться в промежуточных мирах и в противоречиях обретших самостоятельность и противостоящих друг  другу сфер ценностей, причиняя наименьшее реальное зло и наименьший вред людям. Как показывает Карл Маркус Михель в своем похвальном слове казуистике (то есть нормативному истолкованию отдельных «случаев»), мало-мальски живая мораль подсказывает нам, на какие грехи следует пойти, чтобы избежать других, более тяжких: моралистом, который не выносит свои суждения в качестве марионетки Сверх-Я, является тот, кто при различении добра и зла умеет оценить также и «добродетель греха». Мораль действует как способность ориентироваться в общем беспорядке отношений на относительно лучшее.

Только в этом смысле могла бы быть оправдана потребность в «новой этике» и в Новых Ценностях, которая сегодня бродит, подобно призраку, по ветхой и прогнившей надстройке. В Новые Ценности не верят. Это наверняка какой-то залежалый товар неоконсерватизма. Если мы уже предъявляли себе чересчур высокие требования в старых высококультурных этических системах, то «новые» этики могли бы сделать нас полным посмешищем. Новое ценностное сознание может прийти только из прогрессирующего осознания того, что (и почему) для нас не может быть никакого «невинного состояния», если мы не прекратим выносить всякие ценностные суждения.

Там, где речь заходит о ценностях, в игру всегда вмешивается цинизм, тот, кто радикально отстаивает  одну шкалу ценностей, автоматически превращается в циника по отношению ко всем остальным – явно и неявно. 

Исповедь поэтому – наряду с «теорией» - является для нас важнейшей формой высказывания истины.  От Августина до Франсуа Вийона, от Руссо до Фрейда, от Гейне до современной автобиографической литературы мы слышим решающие истины в форме исповеданий и признаний. И те «сообщества откровенных рассказчиков», к которым пришли в своем развитии в конечном счете все практики в области психологии бессознательного, являются, по сути,  терапевтически освобожденными от морали сообществами исповедующихся друг другу.

В реальности, представляющей собой смесь всего, чего угодно, каждое повествование о себе с необходимостью оказывается в одном ряду с признанием негодяя или с завещанием преступника, с историей болезни, со свидетельскими показаниями или с исповедью священнику. Это условие подлинности в ситуации неизбежно завышенных этических требований, предъявляемых самому себе. Только salauds (негодяи  (франц.)) все еще умеют находить отговорки и увертки, только у них еще всегда есть белые одежды на смену запачканных, только они не бесхребетны и только у них еще чистая совесть. У того, кто действительно говорит о том, кто он есть и что он сделал, волей-неволей всегда и неизбежно выходит плутовской роман, повествование о нищете и бедствиях, история мелкого мошенника, зеркало шута, книга уверток и трюков.

То, что Эрих Фромм называет своей «этикой бытия», если посмотреть на это правильно, намеревается занять именно такую позицию полной откровенности в отношении собственной жизни, мышления, планов, колебаний. К «бытию», без сомнения, принадлежит и все то, за что мы должны испытывать стыд по меркам определенных систем ценностей, следовательно, «этика бытия», коль скоро она должна быть сознательной позицией и именно потому, что она должна быть сознательной позицией, должна приводить к тому пункту, в котором ради достижения полной истинности и откровенности прекращается всякий стыд   и в котором мы right or wrong (правы или нет (англ.)), признаемся откровенно, ЧТО СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕМ. Этика бытия ищет правду в правдоподобии; поэтому она требует исповеди и честного повествования о самом себе как кардинальной добродетели – и способствует этому.

Этика бытия была бы этикой общества, в котором люди, любя и критикуя друг друга, помогали бы друг другу в том, чтобы  в их среде воля к истине стала бы сильнее, чем насильственно пробивающаяся в каждом воля к власти и желание утвердить себя любой ценой. Этика бытия поднимается выше сферы полемических уловок и лицемерия. Только патологические циники и мстительные негативисты признают свои ошибки с тайным намерением совершить их снова; они злоупотребляют также формой исповеди, чтобы вести борьбу и лгать; и не всегда в этом проявляется кокетство вроде того, с которым Зара Леандер в роли прожженной мисс Джейн пела: «Уж такая я, и такой останусь. Такая вот я – всем телом. Yes, Sir! ».  

***

«ИМЕТЬ» ИЛИ «БЫТЬ».  (Э.Фромм).

Различение категорий «иметь» и «быть» стоит в одном ряду с различием между любовью к жизни и любовью к смерти   и представляет собой важнейшую проблему человеческого существования. Я [Эрих Фромм] считаю, что данные антропологии и психоанализа дают возможность утверждать, что обладание и бытие – это две совершенно разные формы человеческих переживаний: от наличия и интенсивности той или иной формы зависят различия индивидуальных и коллективных характеров. Под бытием я понимаю такой способ существования, когда человек ничего не имеет и не жаждет иметь, но счастлив тем, что продуктивно использует свои способности и находится в единстве со всем миром.

 Чтобы проиллюстрировать  различие между двумя формами существования приведу два близких по содержанию стихотворения. В стихотворении Теннисона, английского поэта XIX века, говорится:

***

Сквозь древность ты пророс, цветок,

Я из руин тебя извлек

И вот ты на моей ладони –

Головка, корни, стебелек…

О маленький цветок, когда б я мог

Постичь твоей природы корни,

Тебя к груди прижать навек,

Тогда б я понял, что есть Бог

И что есть человек.

***

Хокку  Басе (японского поэта XVII века) в переводе звучит так:

Внимательно вглядись!

Цветы пастушьей сумки

Увидишь под плетнем!

Любить, восхищаться, радоваться,  не желая при этом обладать объектом любви и восхищения, - вот на что обращал внимание Д.Т. Судзуки в своих «Лекциях по дзен-буддизму», сравнивая образцы английской и японской поэзии. Люди экзистенциального склада умеют наслаждаться обществом друга (или подруги), не настаивая на том, чтобы обязательно «сорвать цветок».

Многие не способны увидеть гору; вместо того, чтобы созерцать ее, они предпочитают запечатлеть ее на фото или кинопленку. И только очень немногие способны получать истинную радость от прикосновения к искусству, не испытывая никакого побуждения к обладанию.

Важнейшим объектом обладания является собственное «я». Наше эго имеет много аспектов; оно включает: тело, имя, социальный статус, имущество (включая наши знания), наше представление  о себе и то впечатление, которое мы хотим произвести на других. Эго – это смесь из реальных качеств (знаний, умений, навыков) и определенных фиктивных качеств, которые мы стараемся сгруппировать вокруг некоторого реального ядра.  Но главное не в том содержании, из которого складывается эго, а в том факте, что мы воспринимаем свое «я» как вещь, которой мы  владеем, и что эта «вещь» является основой нашего самосознания.

Модус обладания исключает всех, кроме меня. Это такой способ существования, который превращает все вещи и всех людей в неодушевленные объекты, подвластные только мне. Такое поведение в буддизме называют словом «жадность» (ненасытность), а в иудаизме и христианстве – словом «алчность».   Хотя жадность скупца,  жадность предпринимателя (погоня за прибылью) и жадность ловеласа (погоня за юбками) имеют свои специфические особенности, суть остается: жадному всегда чего-то недостает, он всегда «недоволен», ему мало того, что он имеет.

В модусе обладания нет живых связей между мною и тем, что я имею. Мое отношение к объекту – это не активный продуктивный процесс, а превращение субъекта, и объекта в вещи. И связь между ними не животворна, а смертоносна.

АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ «ИМЕТЬ» ИЛИ «БЫТЬ».

НАДЕЖНОСТЬ – НЕУВЕРЕННОСТЬ.

Человек по природе своей консервативен и старается избегать перемен. Каждый новый шаг может закончиться неудачей – вот одна из причин, заставляющих людей бояться свободы. Мы восхищаемся людьми, которые имеют мужество шагать вперед. В мифологии символом подобной формы бытия является герой. В буддийской традиции таким героем является сам Будда, который отказывается от всего, что он имеет,  и ступает на путь освобождения от всех желаний. В иудаизме таких героев олицетворяют Авраам и Моисей. Герой христиан Иисус, который не имеет ни собственности, ни плоти (в житейском смысле), живет и действует исключительно из любви и сострадания ко всем людям.

Мы его боготворим, а сами остаемся на месте и мотивируем это тем, что «мы не герои». Когда обыватель сидит в тиши,  ему только кажется, что он находится в безопасности. Его безопасность зависит от его имущества,  от денег, от престижа. Что же станет с ним, если он все это потеряет?

Если я есть то, что я имею, что же становится со мной, когда я это теряю? Что от меня останется? Не что иное, как сломленный, побежденный, заслуживающий сострадания человек, свидетель неверно выбранного жизненного пути и его результат.

Пер Гюнт Ибсена живет в соответствии с принципом «Будь доволен собой», провозглашенным троллями, а не человеческим «Будь самим собой». В своем чудовищном эгоизме Пер полагает, что он все может сам, ибо он сам «клубок страстей». И только в конце жизни он узнает, как сильно он заблуждался: в своем потребительском существовании он никогда не был сам собой. Нереализованные возможности Пер Гюнта являются, чтобы обвинить его в его «грехе» и указать на истинную причину его провала как человека – отсутствие продуктивности.

***

Клубки (на земле)

Мы – твои мысли: но нас до конца

Ты не трудился продумать,

Жизнь не вдохнул в нас и в свет не пустил, -

Вот и свились мы клубками.

Крыльями воли снабдил бы ты нас, -

Мы бы взвились, полетели,

А не катались клубками в пыли,

Путаясь под ногами…

Сухие листья (гонимые ветром)

Лозунги мы, - те, которые ты

Провозгласить был обязан!

Видишь, от спячки мы высохли все,

Лености червь источил нас;

Не довелось нам венком вкруг плода –

Светлого дела  - обвиться!..

Шелест в воздухе

Песни, тобою не спетые,  - мы!

Тщетно рвались мы на волю,

Тщетно просились тебе на уста,

Ты нас глушил в своем сердце,

Не дал облечься нам в звуки, в слова!

Горе тебе!..

Капли росы (скатываясь с ветвей)

Слезы мы – те, что могли бы

Теплою влагой своей растопить

Сердца кору ледяную,

Если бы выплакал нас! А теперь

Сердце твое омертвело;

Нет больше силы целительной в нас!..

Сломанные соломинки

Мы – те дела, за которые ты

С юности должен был взяться.

Нас загубило сомненье твое.

Против тебя мы в день судный

 С жалобой выступим и – обвиним!

У человека экзистенциальной модальности не бывает страха потерять что-либо. Я чувствую себя в безопасности, и вот почему. Если я есть то, что я есть (а не то, что я имею), то никто не может меня ограбить и лишить меня моего чувства надежности и уверенности. Мой внутренний стержень – это способность жить и находить выражение своим сущностным силам – это часть меня, моей личности, моего я.

То, что составляет содержание обладательного бытия (имущество, которым владеет человек), от употребления снашивается, в то время как содержание экзистенциального бытия (практика) не стареет и не исчезает. Человек не теряет, когда он отдает людям  часть своей души, напротив, то, что мы стремимся сохранить любой ценой, чаще всего теряется.

Человеку экзистенциальной ориентации не страшно жить, его уверенность зависит только от него самого:  от его оптимизма, самостоятельности, состояния творческих сил,  креативности и работоспособности.

СОЛИДАРНОСТЬ – АНТАГОНИЗМ.

В отличие от телесных потребностей (например, голод), психический голод (жадность) насытить невозможно, ибо внутреннюю опустошенность, леность, одиночество, депрессию невозможно изжить никакими усилиями.

И поскольку производство не успевает удовлетворять безграничные запросы потребителей, между индивидами идет постоянная конкурентная борьба «за больший кусок пирога». Даже когда мы достигнем стадии абсолютного перепроизводства, эта борьба не прекратится, и тот, кто от природы немощен и некрасив, будет завидовать сильным и обаятельным; бездарный будет завидовать талантливым; ленивый – трудоспособным и т.д.

И это относится не только к отдельным личностям, но и к целым народам. И пока народы состоят из индивидов, у которых главным мотивом поведения является жажда наживы, до тех пор войны будут неизбежны.

Мир как состояние устойчивых гармонических отношений  между народами возможен лишь тогда, когда в обществе все структуры потребительского характера будут заменены структурами экзистенциального характера. А представление о том, что можно добиться мира, стремясь к прибыли, - это не что иное, как иллюзия, и притом довольно опасная, ибо она мешает людям увидеть подлинную альтернативу: либо кардинальное изменение личности, либо вечная война.

В обществах, построенных по принципу погони за прибылью, велась (и ведется) борьба между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Те, кто сильнее, умнее или благополучнее, неизбежно пытаются обеспечить себе престижные позиции и ущемить (принуждением или силой) тех, кто слабее. Подавляемый класс, если он свергнет власть, то только для того, чтобы самому встать у власти  - и так без конца. Классовая борьба может стать менее острой, но прекратиться она не может до тех пор, пока в сердцах людей живет жажда власти.

Ничто не объединяет людей сильнее, чем общие чувства: восхищение одним и тем же, общность мыслей, культурных символов и ритуалов и даже общее горе. Такие совместные переживания  создают и поддерживают живые отношения между индивидами, они же лежат в основе мощных общественных движений (религиозных, политических и философских).

РАДОСТЬ – УДОВОЛЬСТВИЕ.

Майстер Экхарт учил, что сама жизнь дает радость. Радость сопутствует креативной деятельности. Это не то ощущение, которое бывает в «кульминационный момент». Радость – это не экстаз, не вспышка, а пламя, которое освещает всю глубину бытия. Подлинная радость в сексуальной сфере ощущается лишь тогда, когда физическая близость сопровождается духовным единением, то есть любовью.

Радость играет главную роль в религиозных и философских системах, которые видят смысл жизни в бытии. Буддизм отвергает удовольствия, как таковые, однако высшая ступень бытия «нирвана» описывается как состояние светлой радости.

В Ветхом Завете и более поздних иудаистских сочинениях содержатся предостережения от плотских радостей, но радость преподносится как чуть ли не главная цель бытия. В книгах пророков мы находим выражение радости в следующих отрывках: «Тогда девица будет веселиться в хороводе, и юноши  и старцы вместе; и изменю печаль их на радость и утешу их, и обрадую их после скорби их» (Иер.  31:13).

То же самое подчеркивается и в Талмуде: «Радость, проистекающая из исполнения заповеди, есть единственный путь к духу святому» (Брахот, 31,а).

 В христианстве понятие радости также играет важную роль. Понятие радости соотносится в христианстве с дихотомией «иметь» или «быть». Так, в Новом Завете приветствуется тот, кто отказывается от обладания, ему обещана жизнь в радости, в то время как всякого, кто цепляется за свою собственность, ожидает печаль (Мф 13:44; 19:22). Во многих высказываниях Иисуса радость понимается как состояние, сопровождающее истинное бытие.

Спиноза возносит радость очень высоко.  «Радость – это переход человека с низшей на высшую ступень совершенства. А печаль, наоборот, - шаг назад от совершенства». (Этика, Ч.3. Опр. 2.3).

Радость – это достоинство, грусть – недостаток. Умение радоваться – это благо, неумение радоваться – это беда, если не грех.  Радость – это то чувство, которое мы испытываем на пути к реализации своих сущностных сил, на пути становления личности и ее самореализации.

ГРЕХ И ПРОЩЕНИЕ.

В классическом иудаистском и христианском теологическом учении грех, по существу, отождествляется с неповиновением воле божьей. Первым примером такого  неповиновения  в мировой истории является Адам.

В то время как понимание греха как неповиновения является составной частью авторитарной структуры, а значит, и модуса обладания, оно приобретает совершенно иное значение в рамках неавторитарной структуры, основанной на модусе бытия.

Причем и это второе значение также подразумевается в библейской истории грехопадения, что нетрудно понять, если по-другому ее интерпретировать. Бог поместил человека в сады Эдема и запретил ему вкушать плоды с древа жизни и с древа познания добра и зла. Убедившись, что «нехорошо быть человеку одному» бог создал женщину. Оба были наги и «не стыдились». Хотя мужчина и женщина лицезрели друг друга с головы до пят, они не испытывали стыда, ведь они воспринимали друг друга не как посторонние, не как отдельные индивиды, а как «единое целое».

Эта изначальная для рода человеческого ситуация радикально меняется после грехопадения. «Они сделали себе набедренные повязки», но стыд, как и чувство вины, не спрячешь за фиговым листком. Они не попробовали приблизиться друг к другу с любовью;  возможно, они и желали друг друга, но физическая близость не устраняет отчужденности между людьми. И то, что они действительно не любят друг друга, проявляется в том, как они друг к другу относятся: Ева даже не пытается защитить Адама, а Адам, стремясь избежать наказания, обвиняет во всем Еву, вместо того чтобы защитить ее.

Так какой же грех они совершили?  Они предстали друг перед другом как два разделенных изолированных эгоистичных человеческих существа, которые не могут преодолеть свою разъединенность даже в акте любви. Этот грех коренится в самом человеческом существовании. В католической  теологии такая форма существования без любви, в полной изоляции и отчуждении определяется словом «ад». Это состояние невыносимо, и человек стремится любым способом преодолеть эту пытку абсолютной изоляции, подчиняясь ли, властвуя ли, пытаясь ли заглушить голос разума и сознания.

Единственный способ спастись из этого ада – освободиться из тюрьмы своего эгоцентризма, достичь «единения со всем миром». И если эгоцентрическая разъединенность и есть смертный грех, то он искупается актом любви.  А так как грех разъединенности не является актом непослушания, он не нуждается в прощении. Что действительно необходимо, так это исцеление, а здесь может помочь лишь любовь, а вовсе не покаяние и не наказание.

Итак, при ориентации на обладание (то есть в авторитарной структуре) грех – это неповиновение, и избавиться от него можно с помощью раскаяния – наказания – нового подчинения. При ориентации на бытие (в неавторитарной структуре) грех – это отчужденность, и избавлению от него способствует раскрепощение разума, полнота проявления любви, единение.

СТРАХ СМЕРТИ – ЖИЗНЕУТВЕРЖДЕНИЕ.

Может показаться, что при отсутствии привязанности к собственности наступает свобода от страха. Существует страх потерять жизнь.

Есть только один верный путь к действительному преодолению страха смерти – это путь, указанный Буддой, Иисусом, стоиками и Майстером Экхартом. Великие мудрецы учили: не надо цепляться за жизнь, не надо считать ее частью своего имущества. Это ценность совсем другого рода.

Страх смерти – это не совсем то, что мы себе представляем, это не страх небытия. Эпикур говорил: смерть нас не касается, пока мы есть, но когда смерть уже здесь, то нас уже нет.  И правда, можно бояться боли, страданий, предсмертных мук, но это нечто другое, чем страх смерти. Кто-то считает, что страх перед смертью иррационален,  это не совсем верно. В случае обладательной ориентации человек боится не смерти, он боится утратить то, что имеет: тело, эго, имущество, личность, то есть им владеет страх «потеряться».

Если мы живем в модусе обладания, то мы вынуждены бояться смерти и никакое рациональное объяснение не освободит нас от этого ужаса.  Но этот страх можно смягчить – любовью к жизни, к другим людям, которые отвечают нам своей любовью. Эта борьба с предсмертным ужасом не должна происходить  как подготовка к смерти, она должна стать частью общих усилий как можно дальше уйти от обладательного мироощущения к экзистенциальному.

Мудрый думает о  жизни, а не о смерти, говорил Спиноза.

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС – ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ.

Бытие существует только здесь и сейчас. Модус бытия не существует в прошлом, настоящем и будущем.  Человек обладательного модуса привязан к прошлому, к тому, что он накопил: деньги, землю, славу, социальный статус, знания, воспоминания, детей и т.д. Он сам есть его прошлое: «Я – это то, чем я был».

Будущее для такого человека – это экстраполяция (предвосхищение) прошлого, оно ориентировано также на обладание. Настоящее – это перекресток, место встречи прошлого и будущего, пограничная станция, на которой, однако, не происходит качественного скачка.

Нельзя сказать, что понятие «бытие» находится вне времени, просто оно неподвластно такому измерению, как время.  Переживая любовь, радость, познание истины, мы не ведем счет часам и минутам, мы просто живем в настоящем времени, «здесь и сейчас». Настоящее – это вечность, то есть то, что не имеет временных рамок, вечность -  это не то, что тянется до бесконечности, как это некоторым кажется.

Переживание прошлого в форме воспоминаний или стремлении сохранить его в фотографиях – все это не более чем мертвые картинки, но прошлое можно оживить. Можно пережить какую-то ситуацию из прошлого с такой силой, будто она имеет место «здесь и сейчас», можно воссоздавать прошлое, возвращать его к жизни. Будущее тоже можно переживать очень ярко, ощущая его остро, как настоящее. Это происходит тогда, когда человек предвидит будущее событие с такой ясностью, что сам его воспринимает как нечто «объективное», как внешний факт, а не как субъективное переживание будущего. Этот феномен является основой настоящей веры, которая не нуждается в фактическом доказательстве реальности «будущего», ей достаточно своего ощущения реальности.

Смена дня и ночи, бодрствования и сна, роста и старения организма, труда и отдыха – все это вынуждает нас считаться со временем. В экзистенциальном модусе мы ценим время, но не подчиняемся ему. В модусе обладания уважение перерастает в подчинение. Ведь потребительское мышление все превращает в вещи. А чего стоит эпиграф нашего века: Время – деньги? Но экзистенциальная личность сбрасывает с пьедестала идол времени и не дает ему превратиться в тирана.

«ИМЕТЬ» И «БЫТЬ» В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ.

Учеба. Студенты, ориентированные на «обладание», слушают лекции, воспринимают слова, улавливают логические связи и общий смысл. Они стараются сделать максимально подробные записи, чтобы зазубрить конспект и сдать экзамен. Но они не думают о содержании, о своем отношении к материалу, он не становится частью собственных мыслей студента. Мысли, которые не укладываются в систему привычных категорий, у таких людей вызывает страх, как и все, что растет и изменяется.

Для студентов, мыслящих в модусе бытия, процесс учебы проходит совсем иначе.  Вместо пассивного проглатывания слов и идей, они слушают, и не просто слушают, но воспринимают и реагируют активно и творчески. Восприятие лекции идет как живой процесс, студент чувствует себя лично причастным, он после лекции стал немного иным.

Воспоминания  в модусе обладания бледны и сухи, это отчужденные воспоминания, которые сводятся к идентификации лица или факта. В модусе бытия воспоминания  – это активная деятельность, при которой человек оживляет в своем сознании слова, идеи, образы, картины, музыку и т.д.

Знание.  Первое различие между модусом обладания и модусом бытия в области познания бросается в глаза в формулировках «у меня есть знания» (результат) и «я знаю, узнаю» (процесс). Вспомним отношение к познанию великих мыслителей прошлого, таких как Будда, Иисус, пророки, Майстер Экхарт, Зигмунд Фрейд, Карл Маркс. В их понимании познание начинается там, где человек осознает недостаточность (ненадежность)  так называемого здравого смысла в особенности  в том плане, что большинство людей живут  в полудреме  и не сознают, что огромное число явлений, которые они представляют не подлежащими сомнению, на самом деле представляют собой иллюзии, произрастающие под воздействием социального окружения. Поэтому познание начинается с разрушения обмана и заблуждений.

Знание означает проникновение с поверхности к корням, а затем и к причинам вещей; познать – это значит докопаться до реальности в чистом виде. Знать не означает «обладать истинной», а означает, критически мысля, активно стремиться, проникать в глубь явлений, постепенно приближаясь к истине.

Для обозначения этого качества – творческого проникновения вглубь – в иврите имеется самостоятельное слово (jadoa), которое означает узнавать и любить в смысле сексуального внедрения мужчины.  Для человека «экзистенциального типа» главное – углубление знаний, для человека «обладательного типа» главное – больше знать.

Вера. В модусе обладания вера – наличие готового решения, для которого нет рационального доказательства, это подпорка, костыль для всех тех, кто хочет обрести уверенность в себе и понять смысл жизни, но не имеет мужества искать его самостоятельно.

В модусе бытия вера – это не вера в какие-то определенные идеи (хотя и это не исключено), но это прежде всего убежденность, внутренняя позиция, установка. Вера экзистенциальная (в модусе бытия) несет  в себе веру в себя самого, в другого человека, в человечество, в способность людей проявлять подлинную человечность. Моя уверенность опирается  на мое личное знание людей и опыт жизни, в которой я сам понял и прочувствовал, что такое любовь, порядочность и честность.

***

Важнейшей предпосылкой для возникновения у человека ориентации на «бытие» (модус бытия) является свобода и независимость, а также наличие критического разума. Главным признаком такого состояния духа является активность не в смысле деятельности, а в смысле внутренней готовности к продуктивному использованию человеческих потенций.

«Быть» означает давать выражение всем задаткам, талантам и дарованиям, которыми (в большей или меньшей степени) наделен каждый из нас. Это значит преодолевать узкие рамки своего собственного «я», развивать и обновлять себя и при этом проявлять интерес и любовь к другим, желание не брать, а давать. Ни одно из перечисленных состояний души фактически  не поддается адекватному словесному выражению. Состояние «подлинного бытия»  не поддается описанию, и приобщиться к нему можно лишь на уровне совместных переживаний.

В модусе обладания господствует мертвое тело, в модусе подлинного бытия – живой опыт, для которого нет ни слов, ни выражений.  Чтобы «быть», надо отказаться от эгоцентризма и себялюбия, то есть освободить свою душу от «богатства» и «суеты» (как это называют многие мистики).

Но большинству людей очень трудно справиться с обладательной направленностью своей личности. Они не знают, что только тогда смогут воспользоваться своими силами и способностями, кода отбросят прочь свои частнособственнические костыли.

***

САМЫЙ ВАЖНЫЙ ШАГ В ИСКУССТВЕ  БЫТЬ  - (Э.Фромм).

– это все, что пробуждает или усиливает нашу способность к росту осознания,  а что касается разума – к критическому, аналитическому мышлению. Это не вопрос в первую очередь ума, образованности или возраста, это главным образом вопрос характера, точнее, той степени личной независимости от иррациональных авторитетов и идолов всех видов, которой достиг человек.

 Как же достичь этой большей независимости? Когда человек осознает ключевую важность неподчинения (я имею в виду  внутреннее неподчинение, а не обязательно демонстративное, догматическое неподчинение), станет чувствовать даже небольшие признаки подчинения, не будет их оправдывать целесообразностью, станет мужественным, то он увидит, что как только проблема и суть прояснятся, у него появится много ответов на этот вопрос.

Я имею в виду прежде всего положение о том, что цель жизни состоит в преодолении жадности, ненависти и невежества. В этом отношении буддизм не сильно отличается от иудейских и христианских этических норм. Другим элементом буддистского мышления, более важным, хотя и отличающимся от иудейской и христианской традиции, является требование оптимального осознания процессов внутри  и вне себя.

Теория Фрейда о конфликте между либидо и «эго» как центральном конфликте, была, таким образом, необходимым допущением, которое дало ему возможность  выразить свою фундаментальную теорию  доступными средствами. Освобожденную от оков  теории либидо суть психоанализа можно определить, как открытие значения конфликтных тенденций в человеке, энергии «сопротивления», направленной на борьбу против осознания этих конфликтов, рационализаций, отвергающих наличие конфликтов, и освобождающего эффекта осознания конфликта и патогенной роли нерешенных конфликтов.

Одно из самых сильных стремлений человека:  стремление к поклонению (отчуждению).
Это стремление коренится в неопределенности человеческого существования, имеет целью  найти опору в жизни, превращая другого человека, институт,  идею в абсолют, то есть в идола, в подчинении которому создается иллюзия уверенности.  Вряд ли возможно переоценить психологическое и социальное значение поклонения в истории человечества как великой иллюзии, которая мешает действию и независимости.

Без усилий и готовности испытать боль и страх никто не растет, никто не достигает ничего,  что стоило бы достичь.

Человек, который ищет пути оптимального совершенствования, может также иметь невротические симптомы. Человек, который не полностью охладел, остался чутким и способным чувствовать, еще не потерял чувство собственного достоинства, не стал «товаром», который еще может страдать при виде чужих страданий, не перешел полностью к способу существования, основанному на владении, - короче, человек, остающийся человеком, а не вещью, - не может не чувствовать себя одиноким, беспомощным и изолированным в современном обществе. Он не может не сомневаться в себе, в своих убеждениях, даже в своем рассудке. Он не может не страдать, но может переживать моменты радости и просветления, которые отсутствуют в жизни его  «нормальных» современников. Нередко он будет страдать от неврозов, явившихся результатом положения нормального человека в ненормальном обществе.

Если вы начинаете с психологического понимания какого-то человека, вас интересует его сущность, его индивидуальность. Но пока у вас нет картины своей индивидуальности во всех деталях, вы не можете понять этого человека. Если ваш интерес   к человеку меняется с поверхностного на более глубокий, он неизбежно меняется от частного к универсальному. Это сама суть человеческого существования. Имеет значение то, что общее у всех людей, а не то, чем они отличаются. Мы значительно отличаемся в количественном аспекте, но одинаковы в качествах наших стремлений. Изучение глубин бессознательного – это путь открытия человечности в себе и в любом другом человеке; это открытие не теоретическое, а эмоционально – практическое…

Очевидно, что в наше время индивидуальность и индивидуализм  высоко ценятся и поощряются как ценности и как личные и культурные цели.  Но ценность личности очень расплывчата. Если самопознание служит осознанию истинного себя и его развитию, а не интроекции «чужого»  себя, навязываемого властями, оно имеет огромное гуманитарное значение.

Необходимо сказать кое- что о негативной стороне культа индивидуальности. Одна из причин этого культа очевидна: чем больше индивидуальность исчезает фактически, тем больше она возвеличивается на словах. Промышленность, телевидение, привычки потребления воздают должное индивидуальности людей, которыми они манипулируют:  в виде имени банковского служащего в его окошке и инициалов на сумке. Кроме того, усиливается индивидуальность товаров: навязываемая разница между машинами, сигаретами, зубной пастой, которые по сути одинаковы (в одной ценовой категории), служит цели создания иллюзии индивидуальности мужчин и женщин, выбирающих индивидуальные вещи. Мало кто осознает, что индивидуальность -  это в лучшем случае одно из незначительных отличий, так как во всех важных составляющих товары и люди потеряли свою индивидуальность.

Первобытные охотники и земледельцы многие вещи делали своими руками и уже были очень активны в применении своих способностей к мышлению, отображению, рисованию и ваянию. Если кто-то хочет выразить соотношение между «долей вещей» и «долей действий» в цифрах, то он может сказать, что для наиболее древних людей это 1:100, тогда как для современного человека нужно поставить 100:1. Средневековый ремесленник не хотел иметь и потреблять больше, поскольку его целью было не владение сокровищами, а продуктивное использование своих способностей и наслаждение жизнью.

***

ИДЕАЛЫ ЧЕЛОВЕКА. УЧЕНИЕ О ДАРАХ (Н.Бердяев).

В сознании XIX и XX веков потускнел и почти исчез идеал человека. С тех пор, как человека признали продуктом общества, порождением социальной среды, идеал человека заменился идеалом общества. Идеал человека не может быть профессиональным идеалом, он может быть лишь идеалом целостного человека. Античный греко-римский мир выдвинул идеал мудреца. И идеал мудреца означал целостное отношение к жизни, он охватывал всего человека, он означал духовную победу над ужасом, страданием и злом жизни, достижение внутреннего покоя. Это был идеал интеллектуальный, в котором знанию придавалось центральное значение, но интеллектуализм означал просветленность человеческой природы, а знание имело жизненное значение. Таковы Сократ, Платон, стоики. Идеал мудреца, ведомый не только греко-римской античности, но и Востоку, Китаю, Индии, есть самый высокий образ в мире дохристианском.

Мир христианский выдвинул идеал святого, т.е. целостного преображения и просветления человека, явления новой твари, победившей ветхую природу. Это есть вершина достижения нового духовного человека.

Христианское средневековье создало, кроме того, идеал рыцаря, выдвинуло образ рыцарского благородства, верности, жертвенного служения своей вере и своей идее. Рыцарство выковало личность.

Какой идеальный образ человека создала новая история, который можно было бы сравнить с образом мудреца, святого и рыцаря? Такого образа нет. Идеальный образ гражданина не может быть сопоставлен с образом мудреца, святого или рыцаря, он слишком исключительно связан с жизнью общества, с жизнью политической. Появился целый ряд профессиональных образов человека, требующих своего идеала совершенств, - образ ученого, артиста, политического деятеля, хозяина-предпринимателя, рабочего. И только последний образ человека, образ рабочего пытаются превратить в целостный идеальный образ – образ «товарища», который должен заменить мудреца, святого и рыцаря. Но в образе «товарища» меркнет окончательно образ человека, искажается образ и подобие Божье.

Для нового времени характерно, что образ человека дробится на ряд профессиональных образов и идеалов, т.е. исчезает целостность.  Ученый или артист совсем не напоминает мудреца, политический деятель, хозяин-предприниматель совсем не напоминает рыцаря.

«Как рыцарь был первообразом мира феодального, так купец стал первообразом нового мира; господа заменились  хозяевами». «Под влиянием мещанства все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, гуманные нравы – нравами чинными, вежливость – чопорностью, гордость – обидчивостью, парки – огородами, дворцы – гостиницами, открытыми для всех (т.е. для всех, имеющих деньги)». (Герцен). Скупости имущих мещан противополагается зависть мещан неимущих.

И все образы и идеалы заслоняются образом и идеалом «буржуа», который проникает во все профессиональные типы. Буржуа и есть образ и идеал человека, в котором социальная обыденность окончательно торжествует свою победу.  Буржуа есть вполне социализированное существо, лишенное оригинальности и свободы суждений и актов. Буржуа есть человек, в котором нет личности. Идеал «товарища» есть идеал буржуа, в котором социализировано до самой глубины духовное существо человека, т.е. существо, от которого отнята духовная свобода. Буржуа-хозяин и буржуа-рабочий стоят друг друга.

Источник буржуазности как духовного и нравственного явления есть социальная обыденность, все равно будет ли эта социальная обыденность «буржуазно-капиталистическая» или «социалистически-коммунистическая».

Идеал человека есть прежде всего идеал личности. Вечные элементы святости и рыцарства в человеке должны быть восполнены новым элементом, в котором человек должен раскрыться во всех своих потенциях – элементом творчества.  Образ человека-творца, осуществляющего свое призвание в мире и реализующего данные ему от Бога дары во имя служения Богу, есть идеальный образ человека целостный и не раздробленный. Творческая идея призвания и назначения человека связана с учением о дарах.

Учение о дарах в христианстве принадлежит Ап. Павлу, но оно никогда не было раскрыто. Человек не только не имеет права зарывать свои таланты  в землю, но он должен героически бороться за осуществление своего творческого призвания против притягивающей вниз социальной обыденности, семейной, экономической, политической, профессиональной и пр. Борьба за осуществление своего призвания и своего дара порождает целый ряд трагических конфликтов, в которых сталкиваются ценности разных порядков. Это есть борьба не за свои эгоистические интересы, а за идеальный образ человека-творца.

ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА. (Н.Бердяев).

В Евангелии постоянно говорится о плоде, который должно принести семя, когда оно падает на добрую почву, о талантах, данных человеку, которые должны быть возвращены с приростом. Это Христос прикровенно, в притчах, говорит о творчестве человека. Зарывание даров в землю, т.е. отсутствие творчества осуждено Христом. Творчество, подобно платоновскому Эросу, есть дитя бедности и богатства, ущербности и избытка сил. Творчество связано с грехом и вместе с тем оно жертвенно. В подлинном творчестве всегда есть катарсис, очищение, освобождение духа от душевно-телесной стихии.

Тайна творчества и есть тайна свободы. Творчество только и возможно из бездонной свободы, ибо лишь из бездонной свободы возможно создание нового, не бывшего. И всегда есть трагическое несоответствие между творческим горением, огнем, в котором зарождается творческий замысел, интуиция, образ, и холодом законнической реализации творчества.

Творчество по природе своей гениально. Гениальность не означает, что человек имеет огромный дар писать художественные произведения или философские книги, управлять государством или делать открытия. Гениальность должна быть отнесена к внутреннему творчеству, а не к нынешней реализации творчества в продуктах.  Гениальность есть целостное качество человеческой личности, а не специальный дар, и она свидетельствует, что человек прорывается к первоисточнику, что творческий процесс в нем первороден, а не определен социальными наслоениями.

Гениальной может быть любовь мужчины к женщине, матери к ребенку, гениальной может быть забота о ближних, гениальной может быть внутренняя интуиция людей, не выражающаяся ни в каких продуктах.

Творческий гений ни за что дается человеку, он не связан с религиозным или нравственным усилием человека  достигнуть совершенства, преобразить себя. Творчество стоит как бы вне этики закона и вне этики искупления и предполагает иную этику. Творец оправдывается своим творчеством. Творчество, творческое отношение ко всей жизни есть не право человека, а долг и обязанность человека. Творческое напряжение есть нравственный императив, и притом во всех сферах жизни.

Творчески-индивидуальный характер нравственных актов.

Этика творчества отличается от этики закона и нормы прежде всего тем, что для нее нравственная задача есть неповторимо индивидуальная творческая задача. Этика творчества есть прежде всего этика ценности, а не спасения. Для нее нравственная цель жизни не самоспасение, не искупление вины, а творческое осуществление правды и создание ценности, хотя бы ценность эта была не нравственного порядка. Этика творчества исходит от личности, но направлена она не на личность, а на мир, в то время как этика закона исходит от мира, от общества и направлена на личность.

Этика основана на личности, и без личности нет этики. От человеческой личности исходят нравственные излучения, распространяющиеся по миру. Но человеческая личность всегда остается огненным центром мира. Нравственная жизнь, субъектом которой является общество, есть уже жизнь охлажденная, жизнь нравов, обычаев, общественного мнения.

То раскрытие ценностей человеческой индивидуальности и ценности самой этой индивидуальности, которое ставит своей задачей этика творчества, есть вместе с тем освобождение от нестерпимого страха личности за себя и за свою судьбу, страха, порождающего идолопоклонство и суеверия. Творящий человек, дух которого направлен на предметные ценности, перестает быть дрожащей тварью.

Похоть жизни и есть начало прямо противоположное творчеству.

Душа боится пустоты. И когда в ней нет ценного, положительного, божественного содержания, она наполняется ложным дьявольским состоянием. Никакое правило и норма не может спасти от скуки и порожденной ею дурной похоти. Похоть и есть выход из скуки через зло. Вот почему злые страсти очень трудно, почти невозможно победить отрицательно, через отрицательную аскезу, через отрицательный запрет.

Злую похоть, злую страсть можно победить лишь положительно, через пробуждение противоположной творческой духовной силы. Творческое горение, эрос божественного побеждает похоть и злые страсти. Воля к злу, в сущности, беспредметна, и победить ее можно лишь волей предметной, направленной к ценному и божественному содержанию жизни. Идеи правды, истины, красоты должны перестать быть нормами и правилами жизни и стать энергиями жизни, внутренним, творческим огнем в человеке.

Христианские учителя духовной жизни постоянно говорят о греховных страстях и борьбе с ними. Но страсти являются вместе с тем материалом, который может быть переработан в высшее качественное содержание жизни. И сами отцы церкви говорят иногда, что страсти могут превращаться в добродетели. Необходимо достигнуть положительных, качественных состояний, в которые  войдут просветленные, преображенные, сублимированные страсти, а не будут истреблены и уничтожены.

Такова прежде всего самая роковая страсть падшего человека – страсть половая. Всякое сильное и творческое, вдохновенное душевное и духовное состояние преодолевает и преображает половую страсть. Энергия половой страсти, преображенная и сублимированная, может стать источником творчества. Этика творчества есть эротическая этика в отличие от этики закона. Но любовь лишь тогда оказывается силой, превращающей злые страсти в страсти творческие, когда она самоценна и не рассматривается как средство для спасения души.

Творчество  щедро, жертвенно, оно отдает свою силу, похоть же всего требует для себя, она жадна и ненасытима, вампирична. Подлинная любовь дает силы другому, любовь-похоть вампирически поглощает силы другого. Есть творческая сила власти и есть похоть власти, есть жертвенная сила любви и есть похоть любви. Величайшая тайна жизни скрыта в том, что УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ПОЛУЧАЕТ ЛИШЬ ДАЮЩИЙ И ЖЕРТВУЮЩИЙ, а не требующий и поглощающий. И только в нем энергия жизни не иссякает. Творчество же есть ее неиссякаемость.

Поэтому положительная тайна жизни скрыта в любви, в любви жертвующей, дающей, творческой. И всякое творчество есть любовь, и всякая любовь есть творчество.

Этика творчества есть высшая и наиболее зрелая форма нравственного сознания. Но вместе с тем это есть мораль вечной юности. Творчество есть юность души. Высший подъем творческого горения есть его первый творческий взлет, его зарождение, а не его завершение, его юность и девственность, его первородность. По творческому горению нельзя сравнивать христианства развитого с первохристианством. Нельзя сравнивать охлажденных результатов всех революций мира с пламенем и горением в момент их зарождения. Нельзя сравнивать какой бы то ни было системы остывших и осевших идей с гениальностью, озаренностью и пламенностью их первых провозвестников.

Истинная жизнь есть творчество, а не развитие, есть свобода творческих актов, т.е. творческий огонь, а не необходимость и тяжесть охлаждающегося разворачивания и усовершенствования.

Свободный творческий акт совершается вне власти времени.

Время есть и источник надежды, и источник ужаса и муки. И вот та часть времени, которую мы именуем будущим и которую ставим в зависимость от своей активности, может определяться двояко. Или будущее определяется мучительной заботой и долгом и повелением осуществить поставленную цель, или оно определяется нашей творческой энергией, созидательным жизненным порывом, в котором выковываются ценности. В первом случае время нас давит, мы в его власти. Самая высокая цель, проецированная во времени, в будущее, порабощает нас, трансцендентна нам и вызывает озабоченность. Во втором случае, мы считаем будущее имманентным себе и являемся его господами.

И вот задача этики творчества заключается в том, чтобы перспективу жизни сделать независимой от рокового хода времени, от будущего. Творческий акт есть выход из времени, он совершается  в царстве свободы. И если бы вся жизнь человеческая могла превратиться в сплошной творческий акт, то времени больше не будет, не будет и будущего, как части времени, будет движение  вне времени, во вневременном бытии. Христос учит не заботиться о будущем. «Довлеет дневи злоба его». Это есть выход из власти времени, кошмара будущего, порожденного заботой.

Мы обладаем энергией, через которую мы выходим из времени. Эта энергия, это творчество благодатны и изымают из власти закона. И величайшая нравственная задача заключается в том, чтобы построить жизнь вне перспективы времени, вне беспокойства о будущем, вне детерминации. Эта нравственная свобода нам дана, но мы плохо ею пользуемся.

В нравственной жизни человечества появилось три новых фактора, которые приобретают небывалую до сих пор силу. Человек полюбил свободу больше, чем он любил ее прежде. Человек стал более сострадателен, чем прежде, он не выносит уже жестокости былых времен. И человек жаждет творить более, чем прежде, он хочет религиозно оправдать  и осмыслить свое творчество. Поэтому новая этика может быть лишь этикой свободы, сострадания и творчества.

***

ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДУХОВНОГО ДОСТОИНСТВА  (И.Ильин).

«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф., 5: 48).

Человек призван быть на земле именно духом, - не просто живым существом, наподобие животных или насекомых,  и не только одушевленным созданием, удачно соображающим и желающим для себя всякой пользы, капризно и разнообразно чувствующим и нестесненно фантазирующим. Все эти душевные способности даются ему, но не для злоупотребления ими, а для благого и ответственного служения. И вот, первое, что необходимо каждому человеку, - это чувство СВОЕГО ПРЕДСТОЯНИЯ, СВОЕЙ ПРИЗВАННОСТИ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ. Можно было бы сказать, что люди делятся на две большие категории: одни – безответственно ищут в жизни или своего наслаждения (это люди «поглупее»!), или своей пользы (это люди «поумнее»!); другие же чувствуют себя предстоящими чему-то Высшему и Священному, так, что даже не умея сказать, что это за Высшее и где обретается это Священное, они не сомневаются в самом своем предстоянии Ему.

Мир не есть для них «вольное пастбище», данное им для личного прокормления и устройства; он не есть для них и случайное нагромождение «впечатлений», «явлений», удовольствий и неприятностей. Они чувствуют и прозревают великий смысл мирового вращения и своей собственной жизни;  и не успокаиваются на том потоке «ничтожной суеты» и «мелкого сора» (А.К.Толстой), в котором тонут столь многие.

Это чувство ПРЕДСТОЯНИЯ и  ПРИЗВАННОСТИ сразу успокаивает их и тревожит; успокаивает, - ибо дает им ощущение некой высшей «водимости»; творческой основы, жизненного смысла и собственного достоинства; тревожит, - ибо вызывает в них живое чувство духовного задания, высшей ответственности и собственного несовершенства. Это возлагает на них обязанность не мириться со всем тем, что происходит в них и во внешнем мире, обязанность оценивать, искать верных мерил, выбирать, решать и творить. Это зовет их сразу к труду, к дисциплине и к вдохновению.

В глубине его души как бы строится храм, и в храме этом утверждается алтарь  и престол с неугасающим светильником. И это пламя есть его Главное, от которого он не может отказаться, которым он дорожит превыше всего «прочего» и которому он не может изменить. И, чувствуя это удостоверенно, он начинает постигать, что значит «чтить самого себя» (Пушкин!) и что есть такое чувство собственного достоинства.

ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДУХОВНОГО ДОСТОИНСТВА – это не самомнение, не самоуверенность, не тщеславие, не честолюбие и не гордость, а именно чувство собственного духовного достоинства, в котором уважение к своему духу есть в то же самое время смирение перед лицом Божиим. Это не есть повышенная или преувеличенная самооценка, всегда голодающая по чужому признанию; здесь дело не в оценке своего земного состава, но в способности утвердиться в своем сверхземном составе, т.е. установить в себе алтарь Божий. У человека делается непроизносимое устно и словесно, но вечно живое «рассуждение» или волевое решение, вроде следующего:

«как совершу я это злое дело, я, предстоящий моему Богу и освещаемый Его огнем?»; или: «как войду я сегодня в единение с Богом, покривив душой?»; или: «как соблазнюсь я взяткою, если я призван ткать ризу Божию?»; или: «как оправдаю я эту жизнь притворства и лжи перед живущим во мне сыном Божиим?»;  - «как уроню в себе носителя Духа?»; - «если совершу эту низость, - то куда я денусь от живущего во мне дыхания уст Его?»; - «что останется от меня, если угашу в себе Его огонь?»… И все это есть не что иное, как голос собственного духовного достоинства, дающий человеку живую совестливость, повышенное чувство ответственности.

Призывы совести бесконечно расширяют горизонт человеческих возможностей, утверждая в каждом из нас способность найти путь к совершенству и вступить на него. Укоры совести указуют нам каких именно усилий наша свободная воля не совершила «тогда» для того, чтобы избежать уклонений и неудач, и какие именно усилия надо совершить «теперь», чтобы укрепить себя для будущего…  Отсюда уже ясно, какое великое значение имеет «священное недовольство» человеческого духа самим собою, а также трезвое, честное, искреннее самоосуждение, которым «заболевает» духовно выздоравливающая душа.

***

Я знаю, ничем не владею я,

Мое богатство – лишь мысль моя,

Мысль, что родилась в глубинах души,

Тут же на волю излиться спешит.

И каждый миг, что мне послан судьбой,

 Я счастлив и буду самим собой.   (Гете)

***

Раб, народ и угнетатель

Вечны в беге наших дней, -

Счастлив мира обладатель

Только личностью своей.  (Гете).

ЛИЧНОСТЬ.  (Н.Бердяев).

«Человек должен реализовать личность. Личность есть дух, свободный дух, и связь человека с Богом» (Н.Бердяев).

Человек есть загадка в мире, и величайшая, может быть, загадка. Человек есть загадка не как животное и не как существо социальное, не как часть природы и общества, а как личность, именно как личность. Человек есть личность не по природе, а по духу. По природе он лишь индивидуум. Личность не есть биологическая или психологическая категория, но категория этическая и духовная.  Она не может быть отождествляема с душой.

Личности человека нет, если нет бытия, выше ее стоящего, если нет того горнего мира, к которому она должна восходить. Личности нет, если нет сверхличных ценностей, и личности нет, если она лишь средство сверхличных ценностей. Отношение между человеком и Богом не есть ни отношение частного и общего, ни отношение средства и цели, ни отношение раба и господина, это отношение ничему не аналогично в этом мире.  Бог не существует, как находящаяся надо мной объективная реальность, как объективация универсальной идеи. Он существует, как экзистенциальная встреча; как трансцендирование, и в этой встрече Бог есть личность. И Бог-личность хочет не человека, над которым Он господствует и который должен Его прославлять, а человека-личности, которая отвечает на Его призыв и с которой возможно общение любви.

Личность не есть часть и не может быть частью в отношении к какому-либо целому, хотя бы к огромному целому, всему миру. Это есть существенный принцип личности, ее тайна. Личность не составляется из частей, не есть агрегат, она есть первичная целость… Личность есть целостный образ человека, в котором духовное начало овладевает всеми душевными и телесными силами человека. Личность имеет единственный, неповторимый образ Cestalt.

Личность имеет стихийно-бессознательную основу. Необходимо различать в человеке глубинное и поверхностное «я». Это отлично понимал Л.Толстой, который всегда изображает двойную жизнь человека, внешнеусловную, исполненную лжи,  не подлинную жизнь, которой человек обращен к обществу, государству, цивилизации, и внутреннюю, подлинную жизнь, в которой человек стоит перед первореальностями, перед глубиной жизни.

Личность не объект среди объектов и не вещь среди вещей. Она субъект среди субъектов, и превращение ее в объект и вещь означает смерть. С экзистенциальной точки зрения общество есть часть личности, ее социальная сторона, как и космос есть часть личности, ее космическая сторона. Человек, человеческая личность есть верховная ценность, а не общности, не коллективные реальности, принадлежащие миру объектному, как общество, нация, государство, цивилизация, церковь. Это есть персоналистическая установка ценностей.

Личность связана с характером. Сильная личность есть выраженный характер. Характер есть победа духовного начала в человеке, характер есть овладение собой, победа над рабством самому себе, которая делает возможным и победу над рабством окружающему миру. Характер личности, который всегда означает независимость, есть ее сосредоточенность и ее обретенная форма свободы. Дух создает форму личности, характер человека.

Личность должна себя созидать, обогащать, наполнять универсальным содержанием, достигать единства и цельности на протяжении всей своей жизни. Все родовое и наследственное есть лишь материал для творческой активности личности.

Самоутверждение личности предполагает сопротивление, требует борьбы против порабощающей власти мира, несогласия на конформизм с миром. Отказ от личности, согласие на растворение в окружающем мире может уменьшить боль, и человек легко идет на это. Согласие на рабство уменьшает боль, несогласие увеличивает боль. Боль в человеческом мире есть порождение личности, ее борьбы за свой образ. ДОСТОИНСТВО ЧЕЛОВЕКА, т.е. ЛИЧНОСТИ, т.е.  СВОБОДЫ, ПРЕДПОЛАГАЕТ СОГЛАСИЕ НА БОЛЬ,  СПОСОБНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ БОЛЬ.

В христианстве всегда было двойственное отношение к человеку. С одной стороны, христианство как будто унижало человека, признавало его существом греховным и падшим, призванным к смирению и послушанию. И это и  есть то, чего не могут простить христианству. Но, с другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, ПРИЗНАЕТ ЕГО ОБРАЗОМ И ПОДОБИЕМ БОЖИИМ, признает  в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес. И только на этом христианском базисе может быть построено учение о личности и произведена персоналистическая переоценка ценностей.

Человек должен быть свободен, не смеет быть рабом, ибо должен быть человеком. Такова воля Бога. Человек любит быть рабом и предъявляет право на рабство, меняющее свои формы. Свобода не должна быть декларацией прав человека, она должна быть декларацией обязанностей человека, долга человека перед личностью.

Проблема личности была поставлена с большой остротой в XIX веке такими людьми как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен, людьми, восставшими против власти «общего».  Человек есть существо, испытывающее не только страх и ужас, но и тоску. Тоска устремлена вверх и обличает высшую природу человека.

***

ТО, ЧТО МЫ ЕСТЬ, НАША ЛИЧНОСТЬ.  (А. Шопенгауэр).

О ТОМ, ЧТО ЕСТЬ ИНДИВИД.

Для счастья нашей жизни первое и самое существенное условие – то, что мы есть, наша личность; и это уже потому, что она действует всегда и при всех обстоятельствах. Но, сверх того, она не подчинена судьбе и не может быть у нас отнята. На этом основании ее ценность можно назвать абсолютной. Почему Аристотель и замечает: «Ибо натура прочна, не материальные средства» (греч.) (Евдемова этика, VII, 2). Этим  объясняется, почему несчастье, всецело зависящее от внешних обстоятельств, мы переносим с большей твердостью, чем вызванное собственной виною: судьба может измениться, собственная же природа – никогда.

А отсюда следует, что человек гораздо менее подлежит воздействию извне, чем обычно думают. Только всесильное время и здесь проявляет свою власть: мало-помалу ему подчиняются и телесные и духовные преимущества; один лишь моральный характер недоступен даже и для времени.

Со дня, как звезд могучих сочетанье

Закон дало младенцу в колыбели.

За мигом миг твое существованье

Течет по руслу к прирожденной цели.

Себя избегнуть – тщетное старанье;

Об этом нам еще сивиллы пели.

Всему наперекор вовек сохранен

Живой чекан, природой отчеканен. (Гете).

Единственное, что мы можем сделать в этом направлении, - это извлечь из данной нам личности возможно большую выгоду, иными словами – устремляться лишь за отвечающими ей целями и заботиться о такого рода развитии, которое как раз к ней подходит.

Таким образом, лучшее и наибольшее всякий человек должен ждать и получать от самого себя. И чем более эти ожидания осуществляются, чем более, следовательно, он находит источники своих наслаждений в себе самом, тем счастливее он будет. С величайшим правом  говорит поэтому Аристотель: «Счастье принадлежит тем, кому довольно самих себя». Это аристотелевское учение, что СЧАСТЬЕ ЧЕЛОВЕКА СОСТОИТ В БЕСПРЕПЯТСТВЕННОМ ПОЛЬЗОВАНИИ СВОЕЙ ГЛАВНОЙ СПОСОБНОСТЬЮ, передает также Стобей: «Счастье есть согласная с доблестью деятельность в поступках, ведущих к желаемому».

Но ведь первоначальное назначение сил, которыми природа наделила человека, - это борьба с угрожающей ей отовсюду нуждой. Раз эта борьба стихает, то ничем не занятые силы становятся человеку в тягость; он поэтому должен теперь играть ими, то есть тратить их бесцельно, ибо иначе он познакомится с другим источником человеческого страдания, скукой. Последняя поэтому больше всего мучит вельмож и богачей, и уже Лукреций дал этому бедственному состоянию такое изображение, правильность которого еще и теперь ежедневно подтверждается в каждом большом городе:

Часто палаты свои покидает, кому опостылел

Собственный дом, но туда возвращается снова внезапно,

Не находя вне его никакого себе облегченья;

Вот он своих рысаков сломя голову гонит в именье,

Точно спешит на пожар для спасенья горящего дома,

Но начинает зевать, и порога еще не коснувшись;

Иль погружается в сон тяжелый, забыться желая,

Иль же в город спешит поскорее опять возвратиться (лат.).

У таких господ в юности приходится работать особенно мускульной и производительной силе. Но потом остаются только духовные силы: если недостает их или они недостаточно развиты и недостаточно собрано материалов для их деятельности, в результате – большое злополучие.

О ТОМ, ЧЕМ ИНДИВИД ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ.

Так легковесно, ничтожно все то, что тщеславного мужа

Может свалить и поднять.  (Квинт Гораций Флакк).

Во всем, что мы делаем и допускаем, едва ли не прежде всего другого принимаем в расчет чужое мнение, и заботой о нем можно при ближайшем рассмотрении объяснить чуть ли не половину всех печалей и тревог, какие мы когда-либо испытывали. Ибо она лежит в основе всего нашего оскорбляемого самолюбия, всех наших сует и притязаний, а также нашей пышности и важности. Без этой заботы и погони роскошь едва ли достигла бы десятой доли того, что мы видим теперь. В них берет начало всякая гордость, чувство чести, как бы ни были различны ее характер и область, - и каких только жертв она не требует.

Правильная оценка того, каков человек  в себе и для себя самого, в сравнении с тем, чем он является просто в глазах других людей, должна много способствовать нашему счастью. То, что мы есть для других, локализуется в чужом сознании: это – представление, в котором мы там появляемся. А это есть нечто такое, что непосредственно для нас не существует, имея на нас лишь косвенное влияние, именно поскольку им определяется поведение других относительно нас. А это последнее опять-таки, собственно, касается нас лишь в той мере, в какой оно отзывается на каких-либо условиях, которые могут изменить то, что есть мы в себе и для себя самих. Помимо этого, ведь происходящее в чужом сознании как таковое для нас безразлично, да мы постепенно и привыкаем так к нему относиться, когда в достаточной степени познакомимся с поверхностностью суждений, с ограниченностью понятий, с извращенностью мнений и со множеством заблуждений большинства людей…  Высшие сословия, со своим блеском, со своей роскошью… и всякого рода показными сторонами, могут сказать: наше счастье лежит всецело вне нашего «я», оно находится в голове других.

Изображенная здесь глупость (идеальное стремление подняться во мнении других) нашей природы проявляется главным образом в трех формах: в виде честолюбия, тщеславия и гордости. Гордость есть изнутри идущее, стало быть, непосредственное признание своей собственной высокой ценности; тщеславие же – стремление получить это признание извне, то есть косвенно. Соответственно этому тщеславие делает человека словоохотливым, а гордость – молчаливым. Горд не тот, кто хочет казаться гордым: последний может, пожалуй, достигнуть своей цели, но он скоро собьется с этой роли… Ибо лишь прочное, внутреннее, непоколебимое убеждение в своих превосходных качествах и своей особенной ценности делает человека действительно гордым. Пусть убеждение это будет ошибочным, пусть оно основано на чисто внешних и условных преимуществах, - это не вредит гордости, если только она существует действительно и серьезно. Поскольку, следовательно, гордость имеет свой корень в убеждении, то, как и всякое познание, она не зависит от нашего произвола. Самый дешевый вид гордости – гордость национальная. Ибо кто ею одержим, обнаруживает этим отсутствие в себе каких-либо индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться, так так иначе ему незачем было бы хвататься за то, что у него общее с миллионами.

СЧИТАЕТСЯ, ЧТО СЧАСТЬЕ ЗАКЛЮЧЕНО В ДОСУГЕ.  (Аристотель).

Великие умы всех времен придавали величайшую ценность досугу. Ибо досуг человека имеет такую же цену, как и сам человек. «Сократ восхвалял досуг как драгоценнейшее достояние» (Диоген Лаэртский).  Аристотель объявляет самой счастливой жизнь философа.

Большая глупость  - ради внешних выгод жертвовать внутренним, то есть ради блеска, ранга, пышности, титула и почета всецело или в значительной мере отказываться от своего покоя, досуга и независимости.  Уже Экклезиаст сказал: «Мудрость хороша с наследством и особенно для видящих солнце». Кого же природа и судьба наделяют  таким жребием, тот будет блюсти его с тревожной заботливостью, чтобы для него оставался доступным внутренний источник его счастья, - для чего нужны независимость и досуг. Оттого перспективы должностей, денег благорасположения и одобрения света не прельстят его отказаться от самого себя и приспособиться к низменным стремлениям или дурному вкусу людей*.

*Они приобретают благополучие ценой своего досуга; но зачем мне благополучие, если я должен отдать за него то, что единственное делает его достойным желания, - свободный досуг?

Но обладание досугом не только не свойственно обыкновенной судьбе, но и чуждо натуре обыкновенного человека, ибо его естественное назначение – в том, чтобы тратить свое время на добывание необходимых средств для существования. Это сын нужды, а не свободный интеллект. Вот почему досуг скоро становится обыкновенному человеку в тягость, наконец, даже в муку, если он не в состоянии заполнить его с помощью разного рода искусственных и выдуманных целей и всяческих игр, забав и слабостей, мало того, досуг этот сопряжен для него даже с опасностью. «Опасен при досуге покой» (лат.).

 

***

ГОСПОДИН, РАБ И СВОБОДНЫЙ. (Н.Бердяев).

Я [Н.Бердяев] вижу три состояния человека, три структуры сознания, которые можно обозначить как «господин», «раб» и «свободный». Человек в мире объективированном может быть только относительно, а не абсолютно свободным.  Господин есть лишь образ раба, вводящего мир в заблуждение. Платон верно говорил, что тиран сам раб. Христос – свободный, самый свободный из сынов человеческих. Он связывает лишь любовью. Христос говорил как власть имеющий, но он не имел воли к власти и не был господином. Цезарь, герой империализма, есть раб, есть раб мира, раб воли к могуществу, раб человеческой массы. Свободный ни над кем не хочет господствовать.

Человек есть тиран и самого себя, и, может быть, более всего самого себя. Он тиранит себя, как существо раздвоенное, утратившее цельность. Он тиранит себя ложным сознанием вины. Истинное сознание вины освободило бы человека. Тиранит себя всевозможными страхами, болезненными комплексами. Тиранит себя завистью, самолюбием, ressentiment (злоба, зависть, злопамятство (фр.)). Больное самолюбие есть самая страшная тирания.

Психология диктатора, который, в сущности, есть parvenu (выскочка (фр.)), есть извращение человека. Он раб своих порабощений. Вождь толпы находится в таком же рабстве, как и толпа, он не имеет существования вне толпы, вне рабства, над которым он господствует. Воля к могуществу ненасытима.

В рабском мире объектности насилие считают силой, проявленной силой. Сила в более глубоком смысле означает овладение тем, на что она направлена, не господство, при котором всегда сохраняется внеположность, а убеждающее, внутренне покоряющее соединение. Христос говорил с силой. Тиран никогда не говорит с силой. Насильник совершенно бессилен над тем, над кем совершает насилие. Господин не имеет никакой силы над своим рабом. Он может его истязать, но это истязание означает лишь встречу с непреодолимым препятствием. Безмерная сила обнаружилась бы, если бы можно было воскресить человека. Сила есть преображение, просветление, воскрешение другого. Насилие же, истязание, убийство есть слабость.

В мире объективированном материя сильнее Бога. Сын Божий был распят. Сократ был отравлен. Пророки были побиваемы камнями. Торжествовали только господин и раб, свободных же не выносили. Высшую ценность – человеческую личность не хотели признавать, ценность же низшую – государство с его насилием и ложью, со шпионажем и холодным убийством почитали высшей ценностью и рабьи поклонялись ей.

РАБСТВО ЧЕЛОВЕКА У САМОГО СЕБЯ И ПРЕЛЬЩЕНИЕ ИНДИВИДУАЛИЗМА.

 Человек всегда является рабом того,  что находится как бы вне его, что отчуждено от него, но источник рабства внутренний. В универсальном, заключенном в личности, происходит борьба свободы и рабства, и борьба эта проецируется в объективном мире. Рабство человека заключается не только в том, что внешняя сила порабощает его, но еще глубже, в том, что он соглашается быть рабом, что он по-рабски принимает действие порабощающей его силы.  Рабство характеризуется как социальное положение людей в объективном мире. Рабство есть прежде всего структура сознания. «Сознание» определяет «бытие», и лишь во вторичном процессе «сознание» попадает в рабство к «бытию». Рабье общество есть порождение внутреннего рабства человека. Человек рабски определяет свое отношение к «не-я» прежде всего потому, что определяет рабски свое отношение к «я».

Отсюда совсем не вытекает той рабьей социальной философии, согласно которой человек должен терпеть внешнее социальное рабство и лишь внутренне освобождать себя. Свободный не может терпеть социального рабства, но он в духе останется свободным и в том случае, если не в силах победить внешнего, социального рабства. Это есть борьба, которая может быть очень трудной и длительной. Свобода предполагает преодолеваемое сопротивление.

Эгоцентризм есть иллюзорный, извращенный универсализм. Он дает ложную перспективу на мир, есть потеря способности истинного восприятия реальностей.  Человек – раб окружающего внешнего мира, потому что он раб самого себя, своего эгоцентризма.  Эгоцентрики обыкновенно бывают конформистами. Тот, кто раб самого себя, теряет самого себя. Рабству противоположна личность, но эгоцентризм есть разложение личности. Рабство человека у самого себя есть не только рабство у своей низшей, животной природы. Это грубая форма эгоцентризма. Человек бывает рабом своего рафинированного «я», он бывает рабом своих высших идей, высших чувств, своих талантов. Фанатизм есть именно такого рода эгоцентрическое самоутверждение. В книгах о духовной жизни рассказывается, что смирение может превратиться в величайшую гордость. Нет ничего более безвыходного, чем гордость смиренных. Нет ничего страшнее человека, одержимого ложными идеями и самоутверждающегося на почве этих идей, это тиран и самого себя и других людей.

У Ибсена в  «Пер Гюнте» раскрывается гениальная экзистенциальная диалектика индивидуализма. Ибсен ставит проблему, что значит быть самим собой, быть верным самому себе?  Пер Гюнт хотел быть самим собой, быть оригинальным индивидуумом, и он совершенно потерял и загубил свою личность. Он именно был рабом самого себя. Эстетизирующий индивидуализм культурной элиты, который раскрывается в романе, есть разложение личности, распадение личности на разорванные состояния и рабство человека у этих своих разорванных состояний. Разложение личности есть распадение на отдельные самоутверждающиеся интеллектуальные, эмоциональные, чувственные элементы. Разлагается сердечный центр человека. Только духовное начало поддерживает единство душевной жизни и созидает личность.

Внутренний источник рабства человека связан с АВТОНОМИЕЙ РАЗОДРАННЫХ ЧАСТЕЙ ЧЕЛОВЕКА, с утратой внутреннего центра. Разорванный на части человек легко поддается аффекту страха, а страх и есть то, что более всего держит человека в рабстве. Страх побеждается целостной, централизованной личностью, напряженным переживанием достоинства личности, его не могут победить интеллектуальные, эмоциональные, чувственные элементы человека. Личность есть целое, противостоящий же ей объективированный мир частичен. Но сознавать себя, как целое, противящееся со всех сторон объективированному миру, может только целостная личность, образ высшего бытия. Всякая одержимость, низкой ли страстью или высокой идеей, означает утерю духовного центра человека.

Персонализм имеет тенденцию коммюнотарную, хочет установить братские отношения между людьми. Индивидуализм же в социальной жизни устанавливает волчьи отношения между людьми. Замечательно, что великие творческие люди, в сущности никогда не были индивидуалистами. Они бывали одинокими и непризнанными, бывали в остром конфликте с окружающей средой. Но они всегда сознавали свою призванность к служению, они имели универсальную миссию. Есть одиночество внутренней полноты и одиночество внутренней пустоты. Есть одиночество героизма и одиночество пораженности, одиночество как сила и одиночество как бессилие. Одиночество, находящее себе лишь пассивное эстетическое утешение, принадлежит обыкновенно ко второму типу.

Индивидуалист очень легко делается конформистом  и подчиняется чужому миру, которому ничего не может противопоставить. Порабощающая сила объектного мира может сделать личность мучеником, но не может сделать конформистом.

Рабство человека одинаково может быть результатом того, что человек исключительно поглощен своим «я» и сосредоточен на своих состояниях, не замечая мира и людей, и тем, что человек выброшен исключительно вовне, в объективность мира и теряет сознание своего «я». На первичных стадиях цивилизации преобладает выброшенность субъекта в объект, в социальную группу, в среду,  на вершинах цивилизаций преобладает поглощенность субъекта своим «я». Свободная личность есть редкий цветок мировой жизни. Огромное большинство людей не состоит из личностей, личность у этого большинства или еще в потенции, или уже разлагается. 

ПРЕЛЬЩЕНИЕ И РАБСТВО АРИСТОКРАТИЗМА.

Существует особое прельщение аристократизма, сладость принадлежать к аристократическому слою. Аристократизм есть очень сложное явление и требует сложной оценки. Самое слово аристократизм означает положительную оценку. Аристократия – лучшие, благородные. Но в действительности историческая аристократия совсем не означает лучших и благороднейших.  Нужно отличать аристократию в социальном смысле и аристократию в духовном смысле.

Личное неравенство людей и социальное неравенство людей – принципы различные и даже противоположные. Духовный аристократизм в отличие от аристократизма социального есть аристократизм личный, аристократизм личного благородства, личных качеств и даров. Персонализм предполагает аристократизм личных качеств, противостоящих всякому смешению с бескачественной массой, аристократизм свободы в противоположность детерминизму, под которым живет раса и каста. Аристократизм социальный утверждает неравенство совсем не личное, а неравенство родовое, социально-классовое, кастовое. Аристократизм избранной расы обречен на исчезновение. Но аристократия может образоваться из недр буржуазии, как может образоваться из недр рабоче-крестьянских масс. В этом случае аристократия принимает иные психические свойства.

Как образуется социальная аристократия? Более высокие качества не могут быть сразу достигнуты для огромных человеческих масс. Подбор качеств происходит сначала в небольших группах. В них вырабатывается более высокий культурный уровень, более утонченные чувства и более утонченные нравы, даже телесный образ человека делается более благородным, менее грубым. Культура всегда образуется и повышается аристократическим путем.

Настоящая историческая аристократия замкнута и ограничена, она не любила расширяться и приспособляться к новым условиям. Бюрократия же бесконечно расширяется, не дорожит замкнутостью, и легко приспособляется ко всяким условиям и всяким режимам. Вот почему она никогда не может быть названа аристократией. Аристократией не может быть назван и верхний слой буржуазии, имитирующий аристократию и вылезающий в аристократию. Буржуазия имеет совсем другую душевную структуру. Настоящая аристократия образовалась не путем накопления богатств и власти и не путем функций, исполненных для государства, а путем меча. Происхождение аристократии военное. Свобода была прежде привилегией аристократии. Народные массы мало дорожат свободой и мало чувствуют недостаток свободы. Рыцарство было огромным творческим завоеванием в моральном сознании. Аристократ первый в  человеческом обществе почувствовал личное ДОСТОИНСТВО И ЧЕСТЬ. Но ограниченность его была в том, что он почувствовал это лишь для своей касты.

Аристократизм свободы, аристократизм личного достоинства и чести должен быть перенесен на всех людей, на всякого человека, потому что он человек. Но речь тут идет именно о перенесении положительных аристократических качеств на широкие человеческие массы, о внутренней аристократизации. Некогда в Египте достоинство бессмертного существа было признано лишь за царем, все остальные люди были смертны. В Греции сначала бессмертными признавали лишь богов или полубогов, героев, сверхчеловеков. Люди были смертны. Только христианство признает достоинство бессмертных существ за всеми людьми. Христианство опрокинуло принцип греко-римской культуры и этим утвердило достоинство каждого человека, его богосыновство, образ Божий в каждом человеке. И только христианство может соединить демократизм, равенство людей перед Богом с аристократическим принципом личности, качество духовной личности, не зависящей от общества и от масс. Но христианский аристократизм ничего общего не имеет с кастовым аристократизмом.

ВЫРАБОТКА ЛИЧНОСТИ – есть выработка аристократического типа, т.е. человека, не допускающего себя до смешения с безликой мировой средой, внутренне независимого и свободного, восходящего к более высокому качественному содержанию жизни и нисходящего к миру униженному, страдающему и лишенному возможности возвышения. Главная черта подлинного аристократизма есть не превозношение, а жертвенность и великодушие от внутреннего богатства, нисхождение, неспособность к ressentiment. Историческая родовая аристократия находится в рабстве у прошлого, у предков, у традиции и обычаев,  она церемониальна, связана, лишена свободы оценок и свободы движения. Личный аристократизм есть свобода оценок и движений, несвязанность, независимость от социальной среды. Социальная аристократия есть аристократия символическая, а не реальная, ее качества, вызывающие чувства гордости, не являются качествами лично-человеческими, а лишь знаками, символами рода.

Аристократическая формация личности более всего противоположна типу parvenu. Тип аристократа всегда нисходит, тип parvenu всегда пробирается вверх. Чувство вины и чувство жалости – аристократические чувства. Чувство обиды и чувство зависти – плебейские чувства. Слово «плебейский» я [Н.Бердяев] употребляю здесь в психологическом смысле. Подлинный аристократизм не есть право, привилегия, он ничего не требует для себя, он отдает, он налагает ответственность и обязанность служения. Настоящая аристократическая порода не есть порода господ, призванность к господству. Настоящая аристократическая порода есть порода людей, которые не могут занять положения в тех отношениях господства и рабства, на которых держится обыденный объективированный мир. Господин, в сущности, - плебей, господство есть плебейское чувство.

Но значит ли это, что личный аристократизм остается как бы замкнутым в себе и ни в чем не выражается вовне? Конечно, нет. Но он выражает себя в иной перспективе, не в перспективе общества, а в перспективе общения, не в перспективе социализции, а в перспективе коммюнотарности, в персоналистической общности людей, общения «я» с «ты», а не с «он», не с объектом. Это есть перспектива эсхатологическая по отношению к этому миру, но она означает изменение этого мира, прорыв, прерыв той инерции, которая порождена объективацией. Это значит также, что человек не будет более господствовать над человеком.

***

«ЧЕСТЬ – ЭТО ВНЕШНЯЯ СОВЕСТЬ, А СОВЕСТЬ – ВНУТРЕННЯЯ ЧЕСТЬ» (А. Шопенгауэр).

Я [А. Шопенгауэр] говорю: честь – это, объективно, мнение других о нашем достоинстве, а субъективно – наш страх перед этим мнением. Из различных отношений, в которых человек может стоять к другим людям и сообразно с которыми последние  должны питать к нему доверие, то есть иметь  о нем известное хорошее мнение, возникают несколько видов чести. Отношения эти главным образом будут: вопрос о твоем и моем, затем исполнение обязанностей, наконец, отношение между полами – им соответствует – ГРАЖДАНСКАЯ, СЛУЖЕБНАЯ И ПОЛОВАЯ ЧЕСТЬ.

Всего обширнее сфера гражданской чести: она исходит из предпосылки, что мы безусловно уважаем права каждого человека и потому никогда не воспользуемся для своей выгоды несправедливыми или законом не дозволенными средствами.

Честь эта служит условием для участия во всяком мирном общении. Она утрачивается через один  хотя бы поступок  явно и резко, противоречащий такому общению. Но всегда честь своей последней основой имеет убеждение в неизменности нравственного характера, в силу которой единственный дурной поступок гарантирует такой же  моральный характер всех последующих, коль скоро будут даны одинаковые условия; это выражает английское слово character, употребляемое в смысле славы, репутации, чести. Поэтому именно утраченную честь никогда нельзя восстановить, хотя бы утрата эта была обусловлена обманом, например клеветой или ложной видимостью. Вот почему существуют законы против клеветы, пасквилей и оскорблений: ведь оскорбление, простая брань, есть огульная клевета без указания причин.

Хотя гражданская честь получила свое название от бюргерского сословия, но она сохраняет свое значение для всех состояний без различия, не исключая даже высших: ни один человек не может обойтись без нее, и она есть дело весьма серьезное, легкого отношения к которому должен остерегаться каждый. Нарушающий доверие и веру утрачивает их навсегда, что бы он потом ни делал и кто бы он ни был.

Честь обладает лишь косвенной ценностью.  Ибо, мнение о нас других лишь постольку может быть для нас важно, ПОСКОЛЬКУ ОНО ОПРЕДЕЛЯЕТ ИХ ПОВЕДЕНИЕ ОТНОСИТЕЛЬНО НАС.

Служебная честь – это общее мнение других, что человек, занимающий известную должность, действительно обладает всеми потребными для нее качествами, а также что он во всех случаях аккуратно исполняет свои служебные обязанности. Чем важнее и обширнее круг деятельности человека в государстве, иными словами – чем выше и влиятельнее занимаемый им пост, тем выше должно быть и мнение об интеллектуальных способностях и нравственных качествах,  делающих его годным для этого поста, тем большею, стало быть,  обладает он степенью чести, выражением которой являются его титулы, ордена и т.д., а также подчиняющееся ему поведение  других.

Служебная честь требует, чтобы занимающий какую-либо должность, поддерживал ради своих коллег и преемников, почтительное отношение к самой этой должности, именно путем упомянутого пунктуального исполнения своих обязанностей, а также – не оставляя без возмездия нападок на саму должность и на себя как ее носителя, то есть заявлений, что он неаккуратно ее отправляет или что сама она не служит общему благу, но подтверждая неправильность таких нападок с помощью законных наказаний. Разновидности служебной чести будут: честь чиновника, врача, адвоката, всякого официального наставника, даже всякого получившего ученую степень, короче – всякого, за кем официально признано право на известное занятие духовного характера и кто именно поэтому взялся за него, словом сюда относится честь всех несущих общественные обязанности как таковых.

Сюда же поэтому принадлежит истинная солдатская честь; она состоит в том, чтобы тот, кто принял на себя долг защищать общее отечество был серьезно готов, рискуя жизнью, защищать свою родину и вообще ни за что на свете не оставлять знамени, которому он раз присягнул.

Половая честь. Половая честь распадается по своей природе на честь женскую и честь мужскую, которые обе представляют собою esprit de corps (корпоративный дух (фр.)) в положительном смысле. Первая из них несравненно важнее, так как в женской жизни половые отношения играют главную роль. Итак, женская честь есть общее мнение о девушке, что она не отдавалась ни одному мужчине,  а о женщине – что она отдавалась только тому, кто состоит с ней в браке.

Половая честь мужчин обусловлена половой честью женщин, как противополагающийся ей esprit de corps, который требует, чтобы каждый согласившийся на столь выгодную для противной стороны капитуляцию – брак, заботился по крайней мере о соблюдении ею условий  этой капитуляции; иначе самый этот договор, подрываемый  недобросовестным его соблюдением, утратит свою прочность, и мужчины, жертвуя всем, не будут обеспечены даже в том, что они покупают такой ценой – в единоличном обладании женщиной. Поэтому честь мужчины повелевает, чтобы он карал прелюбодеяние своей жены, наказывая ее, по крайней мере, разрывом с нею. Если же он заведомо позволяет изменять себе, общество мужчин вменяет ему это в позор, однако последний далеко не отличается такой безусловностью, как тот, который постигает при утрате половой чести женщину, напротив, это есть лишь levioris notae macula (пятно меньшего бесчестья (лат.)),  ибо у мужчины половая жизнь играет второстепенную роль.

Существует еще один вид чести, совершенно отличный от этого всеобщего и всюду признанного, - вид,  о котором не имели никакого понятия ни греки, ни римляне, а также до сих пор ничего не знают китайцы, индусы и магометане. Эта особая честь  возникла в Средние века и привилась исключительно в  христианской Европе, да и здесь именно в высших классах общества и у тех, кто старается не отставать от них. Это рыцарская честь.

Если общепризнанная честь зависит исключительно от того, что человек сам говорит либо делает, то рыцарская честь, напротив, зависит  от того, что говорит или делает кто-либо другой. Таким образом,  она находится в руках, даже висит на кончике языка, у всякого встречного и в любой момент может быть, по его желанию, утрачена навеки, если только обиженный не вернет ее себе с помощью восстановительного процесса.  «Чем кто больше заслуживает презрения и насмешки, тем наглее его язык» (Сенека). Рыцарская честь – порождение высокомерия и глупости. Весьма замечательно, что этот верх всякой спеси встречается единственно и исключительно среди сторонников той религии, которая вменяет в обязанность своим последователям самое полное смирение: ни в прежние времена, ни в других частях света этот принцип рыцарской чести неизвестен.  Однако происхождение его надо приписать не религии, а скорее феодальному строю, при котором каждый благородно рожденный смотрел на себя как на маленького государя, не признавая над собой никакого человеческого судьи, и потому привыкал считать свою личность совершенно неприкосновенной и священной, так что всякое посягательство на нее, следовательно, всякий удар и всякое ругательство, представлялось ему, как заслуживающее смерти преступление.

Подобно тому, как собака на ворчанье отвечает ворчаньем, на ласку – лаской,  так и человек по природе своей на всякое враждебное отношение отзывается враждою, а при знаках пренебрежения или ненависти чувствует злобу и раздражение. Поэтому уже Цицерон говорит: « В оскорблении содержится какое-то жало, которое люди благоразумные и хорошие переносят с величайшим трудом». Однако природа ни в одном случае не побуждает к чему-либо большему, нежели соответствующее возмездие: она не требует, чтобы упрек во лжи, в глупости или трусости наказывался смертью.

Поэтому кто действительно сознает себя не заслуживающим данного упрека, тот смело может отнестись к нему с презрением и так и отнесется. Сократ из-за своих постоянных споров часто получал оскорбления действием, к которым относился с полным спокойствием: получив однажды пинок, он терпеливо его снес и сказал удивленному этим свидетелю: «Если бы меня лягнул осел, разве стал бы я подавать на него в суд» Другой раз кто-то заметил ему: «Разве тебя не ругает и не позорит этот человек?» - и получил ответ: «Конечно, нет… ведь то, что он говорит меня не касается». Стобей приводит нам длинную цитату из Мусония, показывающую, как древние смотрели на оскорбления: они не знали другого удовлетворения, кроме судебного, а мудрые люди пренебрегали и тем.

Сенека в книге «De constantia sapientis» говорит: «Что же сделает мудрый, получив пощечину? – то самое, что Катон, когда его ударили по лицу: он не воспылал яростью, не отомстил за обиду, но он и не простил ее, а просто отрицал самый факт обиды».

«Да, - воскликнете вы, - то были мудрецы!» А вы, значит, глупцы? Согласен.

Возвращение и отмщение обид есть дело гнева, а вовсе не чести и долга, как хочет выставить это принцип рыцарской чести. Истинное самоуважение сопровождается действительным равнодушием к оскорблениям, а где такого самоуважения нет, благоразумие и развитие повелевают, по крайней мере, показывать равнодушный вид и скрывать свой гнев.

ШОПЕНГАУЭРОВА ПРИТЧА О ДИКОБРАЗАХ.

«Стало дикобразов легло  в холодный зимний день тесной кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы игл друг о друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. – Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться».

***

МОРАЛЬ КАК ПРОБЛЕМА (Ф.Ницше).

                                                               «Человек – зверь» (Э.Золя)

«Зверь (Bestie) в нас должен быть обманут; мораль есть вынужденная ложь, без которой он растерзал бы нас» (Ф.Ницше).

Порывая с христианством, мы одновременно оставляем и ту почву, в которой коренится право иметь  христианскую мораль. Ведь она абсолютно немыслима сама по себе. Христианство представляет собой  систему, продуманный и цельный взгляд на вещи. Если выломишь из христианства главную идею, веру в Бога, тут же раскрошится и все целое: ничего толком не останется.  Христианство зиждится на предпосылке, что сам человек не знает и не может знать, что для него хорошо и что плохо: он верует в Бога, а уж Бог – и только Бог – это знает. Христианская мораль повелевает, ее исток трансцендентен, она стоит по ту сторону какой бы то ни было критики и права на критику, она содержит в себе истину лишь при условии, что истина есть Бог, она зиждится на вере в Бога и рушится вместе с ней.

Верующие и их потребность в вере.  Глубина веры, необходимая человеку для того, чтобы он чувствовал себя вполне уверенно в жизни, степень «прочности» всего того, что он хотел бы уберечь от посягательств, ибо крепко держится за эту незыблемость, - и есть показатель его силы (точнее, его слабости)… Неиссякаемая жажда веры, жгучая потребность в ней проявляется чаще всего там, где не достает воли: ибо именно воля как аффект поведения и есть определяющий признак самообладания и силы. Это значит, что чем меньше человек склонен повелевать, тем сильнее его влечение к тому, кто повелевает, и повелевает строго, - к Богу, правителю, положению в обществе, врачу, духовнику, догме, партийной совести.

Фанатизм и есть тот предел, до которого может быть дотянута «сила воли» слабых и робких, он оказывает своеобразное гипнотическое  воздействие на всю эмоционально-интеллектуальную систему, поддерживая обильным питанием (гипертрофия) лишь одну-единственную точку зрения, лишь одно единственное чувство, которое отныне доминирует, - христианин называет его своей верой. Когда человек приходит к твердому убеждению, что он должен кому-то подчиняться, он становится «верующим»; и наоборот, можно себе представить такую силу и такую жажду самоутверждения, такую свободу воли, при которой ум предпочитает распрощаться со всякой верой и стремлением к достоверности, полагаясь на свое умение балансировать на самой головокружительной высоте возможностей и не испытывая страха даже перед бездной, по краю которой он может пройтись в лихом танце. Такой ум вполне мог бы стать свободным умом par excellence.

«Улучшатели»  человечества.

Мое [Ф.Ницше] требование к философам известно: они должны быть по ту сторону добра и зла, быть выше иллюзии моральных суждений. Это требование следует из положения, которое впервые сформулировано мной: никаких моральных фактов нет вообще. Моральное суждение и  суждение религиозное обладают общностью: верой в реальности, которые не являются реальностями. Мораль есть лишь истолкование известных феноменов, говоря определеннее – превратное истолкование.

Однако ценность моральных суждений как явлений семиотики огромна, в них раскрывается – посвященному по крайней мере – ценнейшие реальности культуры и внутреннего мира человека, у которого из-за недостатка знания отсутствовало «понимание» самих себя. Мораль – это всего лишь язык знаков,  совокупность симптомов: чтобы от нее был  какой-то прок, нужно наперед знать, о чем вообще идет речь.

Во все времена   существовало желание изменить людей к «лучшему» - «улучшение» человека главным образом и называли моралью.  «Улучшением»  именовалось во-первых,  укрощение человека-зверя и, во-вторых,  выведение определенной людской породы… Называть укрощение зверя его «улучшением» - это звучит, по-моему, почти как шутка. Кто  бывал в зверинце, едва ли поверит, что звери там могут измениться к «лучшему». Зверь станет слабым и не таким опасным; его превращают, используя депрессивный  аффект страха, боль, побои и голод, в больного зверя.

Точно также обстоит дело  и с укрощенным человеком, которого изменил к «лучшему» священник. В раннем средневековье, когда церковь была в сущности зверинцем, всюду шла охота на прекраснейших особей «белокурой бестии»: «улучшали» германскую знать. И как же выглядел  потом такой германец, если удавалось заманить его в монастырь?  Как урод и карикатура на человека -   ведь теперь он был «грешником», брошенным в клетку, и сидел за решеткой сплошь из ужасных понятий… Сидел он в этой клетке, больной, жалкий, озлобленный на самого себя,  полный ненависти ко всему, что было вокруг сильного и счастливого. Одним словом, «христианин»…

Возьмем другой случай так называемой морали – выведение определенной породы или вида. Блестящий тому пример дает нам религия индусов, получившая статус религии в «законах Ману». Здесь поставлена задача вывести ни много ни мало четыре породы разом: жреческую, воинскую, породу торговцев и земледельцев и, наконец, породу слуг, шудра.

…и организации индусов пришлось прибегнуть  к устрашению – уже не в борьбе с человеком-зверем, но в борьбе с его антиподом, человеком беспородным, человеком-помесью, чандала.  И вновь не нашлось лучшего средства сделать его неопасным и слабым – его сделали больным: то была борьба с «большинством».  Наверное, ничто не противно нашему чувству  так, как эти охранительные меры индийской морали.  Например, третьим эдиктом «о нечистых плодах» (Авадана-Шастра, I) всем чандала разрешается питаться только  чесноком  и луком… им дозволено пить одну лишь болотную воду и воду, наполняющую следы животных. Чандала запрещалось стирать свою одежду и мыться…

Сам Ману учит: «Чандала – плод супружеской измены, инцеста и насилия», - вот неизбежная логика этой морали! «Одеждой чандала должно быть тряпье, снятое с мертвецов,  посудой -  черепки, украшениями – ржавое железо, религией – служение злым духам. Они должны скитаться с места на место, не зная отдыха. Им запрещается писать правой рукой и слева направо – это привилегия добродетельных, людей касты».

Весьма поучительные предписания: во-первых, мы здесь имеем арийскую гуманность в чистейшем, исконнейшем виде  - мы видим, что понятие «чистоты крови» - какое угодно, только не безобидное понятие. Во-вторых, здесь ясно видно, в каком народе увековечилась ненависть – ненависть чандала к этой «гуманности», где ненависть стала религией, стала гением…

Христианство, возросшее из иудейского корня и объяснимое лишь как порождение иудейской почвы, представляло собой, движение против морали породы, морали касты, морали привилегий… христианство – это переоценка  всех ценностей ариев, это победа ценностей чандала, это Благая весть для убогих и нищих, это всеобщий мятеж всех отверженных, обездоленных и мыкающих горе, всех пропащих – мятеж против «касты», нескончаемая месть чандала и… религия любви. 

В том, что касается средств, мораль укрощения зверя и мораль выведения пород вполне стоят друг друга; обобщив, можно сформулировать следующее: для создания морали необходима непреклонная воля к тому,  что есть противоположность морали.  В этом состоит огромная, зловещая проблема, изучению которой я отдал более всего времени, проблема психологии тех, кто «улучшал» человечество. Незначительный, мелкий, в сущности, факт – так называемая pia fraus (благочестивая ложь (лат.)), наследие всех философов и духовенства, всех «улучшавших» человечество. Ни Ману, ни Платон, ни Конфуций, ни иудейские, ни христианские наставники ни разу, ни на единый миг не усомнились в своем праве лгать. Они не сомневались, что их права – совершенно особые… Сформулируем окончательно: все средства, с помощью которых пытались сделать человечество более нравственным, были средствами в корне безнравственными.

Цвет страстей. У таких натур, как апостол Павел, - «дурной глаз»  на страсть; она видится им как нечто грязное, одуряющее, душераздирающее – оттого их высокие порывы направлены на уничтожение страсти: только божественное, считают они,  обладает в этом смысле совершенной чистотой. Совсем иначе у греков: в отличие от Павла и иудеев, свои высокие порывы они обращали как раз на страсть, они любили ее, превозносили безмерно, приукрашивали и обожествляли; очевидно, в страсти они  чувствовали себя не только счастливее, но и чище, ближе к богам, чем в иных состояниях. Ну а христиане? Может быть, они хотели в этом смысле стать иудеями? А может быть, они и стали ими?

Враг естества – мораль.

Все страсти переживают два периода:  в первый период они играют исключительно роковую роль… Во второй период, более поздний,  страсти соединяются брачными узами с духом, «одухотворяются». Нельзя не признать, что на почве, взрастившей христианство, понятие «одухотворения страстей» попросту не могло сложиться. Одухотворенная чувственность зовется любовью. Любовь – великий триумф над христианством. Другой триумф – наше одухотворение вражды.  Оно состоит в том, что мы осознаем, насколько ценно иметь врагов, иначе говоря, делать и утверждать противоположное тому, что делалось и утверждалось нами прежде.

Церковь всегда жаждала гибели своих врагов – мы, имморалисты, враги христианства, видим свою выгоду в том, что церковь не умирает… Всякому новому политическому организму, например новой империи, более нужны враги, чем друзья: лишь в противостоянии империя ощущает себя необходимой…

Не иначе складываются и наши отношения с «внутренним врагом» - и тут мы одухотворили вражду, и тут осознали ценность вражды. Мы плодовиты лишь благодаря тому, что в  нас множество противоречий, мы не стареем лишь при условии, что душа наша не знает лени, не ищет мира…  Сегодня ничто не чуждо нам больше, чем ветхий идеал «душевного покоя», христианский идеал. Ничто не вызывает нашей зависти меньше, чем корова-мораль и тучные луга спокойной совести. Отказ от войны есть отказ от великой жизни…

Мораль противоестественная, иначе говоря – почти всякая мораль, которой до сего дня учили, которую чтили, которую проповедовали, - эта мораль обращена против инстинктов жизни. Эта мораль провозглашает: «Бог читает в сердцах», а значит, заявляет «нет!» на все требования жизни, и низшие, и высшие, и видит в Боге врага жизни… Угодный Богу святой – в идеале кастрат…  Где начинается царство Божие, там конец жизни… Если бы кто-нибудь мог оказаться вне жизни и тем не менее знал  жизнь столь же хорошо,  как один человек, как многие и как все, прожившие жизнь, - лишь при таком условии  он был бы вправе осторожно коснуться вопроса о ценности жизни: достаточно веские основания, чтобы понять: для нас эта проблема – проблема недоступная.

Взвесим же, насколько наивно вообще заявлять: человек должен быть таким–то и таким-то! Действительность раскрывает нашим взорам великолепное изобилие типов, блистательную в своей расточительности игру изменчивых форм, а какое-нибудь убожество, изнывающий без дела моралист глянет на все это  и изречет: «Нет! Человек должен быть другим!» Мало того, этот ханжа и святоша, оказывается знает и то, каким должен быть Человек. Моралист смешон и тогда, когда адресует свои нравоучения одному отдельному человеку: «Ты должен быть вот таким!» Отдельный человек, как ни верти, это частица фатума, еще один закон, еще одна необходимость для всего, что есть и что будет. Говорить ему: «Изменись!» значит требовать, чтобы изменилось все, да еще, чего доброго, двинулось задним ходом… Мораль, осуждающая сама по себе,  а не ради жизни, ее соображений, ее усмотрений, ее отношений, есть заблуждение особого вида,  потворствовать ему нельзя ни в коем случае, оно есть идиосинкразия дегенератов, оно породило уже невообразимое множество несчастий!..

Мораль как проблема.

Недостаток в личностях пагубно сказывается во всем;  ослабленная, чахлая, потухшая,  самоотреченная и  отрекающаяся от всего личность не годится уже ни на что хорошее и менее всего она годится для философии. «Самоотверженность» не стоит ничего – ни на небе, ни на земле; великие проблемы требуют великой любви, на это способны лишь цельные, надежные умы, которые не мечутся по сторонам, но сохраняют незыблемость и твердость.

Я [Ф.Ницше] не встречал никого, кто подходил бы к морали с этой точки зрения как личность, кто воспринимал бы мораль  как проблему, а эту проблему, в свою очередь, как свое собственное горе, свою муку, наслаждение и страсть?  Я не вижу никого, кто отважился бы на критику моральных ценностей… Никто еще доныне не обследовал в полной мере ценность самого известного из всех лекарств, именуемого моралью: для этого в первую очередь нужно поставить ее под сомнение…

«Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere!» (Не смеяться, не клясть, а понимать (лат.) (Спиноза).

«Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения…» (Ф.Ницше).

По кораблям! Если задуматься над тем,  как действует на каждого отдельного человека философское оправдание его образа жизни и образа мыслей – оно действует как солнце, несущее тепло, дарующее благословение, питающее живительными соками, сияющее только для него, солнце которое делает всякого равнодушным к похвале и порицанию и научает быть довольным собой, и каждый, чувствуя себя богатым, расточает счастье и благожелательность; солнце, всякое зло, обращающее в добро, солнце, благотворное влияние которого заставляет все силы цвести и созревать и не дает, чтобы их душили сорняки печали и тоски,  - то трудно удержаться, чтобы не воскликнуть: о, как хорошо бы завести побольше таких солнц!

И всякий человек, злой ли, несчастный, исключительный, должен иметь свою философию, свое личное право, свой солнечный свет! Не надо сострадания в обхождении с ними! – нам надо отучиться постоянно задирать нос, невзирая на то, что человечество до сих пор как раз весьма усердно  занималось развитием и закреплением этой привычки, - и воздержимся от того, чтобы приводить к ним святых отцов для исповеди, очищения души и отпущения грехов. Нет, это все не нужно! Нужна новая справедливость! Новые требования! И новая философия! Мораль – это та же земля, это тот же шар! У нее – свои антиподы! Но и антиподы имеют право на существование! Несомненно, можно открыть иной мир  - и даже не один! Итак, по кораблям, господа философы!

«В поэме «Так говорил Заратустра» ребенок, в которого превратился свободный дух, - метафорическое обозначение ТВОРЧЕСКОЙ ВОЛИ ЧЕЛОВЕКА. «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения… Да, для игры, братья мои, нужно святое слово утверждения, своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир». В игре осуществляется творческая свобода, и только смерть Бога открывает человеку возможность такой свободы создания новых ценностей и новых ценностных миров». (А.Аствацатуров).

(прочесть отрывки из «Так говорил Заратустра»)

***

Excelsior! (выше (лат.))  Ты больше никогда не будешь молиться, ты больше никогда не будешь поклоняться, не узнаешь больше отдохновения в бесконечном доверии – ты от всего откажешься и не сможешь более остановиться перед высшей мудростью, высшим добром, высшей силой и дать волю своим мыслям – и не будет у тебя ТОГО, кто неусыпно охранял бы тебя, - ДРУГА, что разделил бы с тобою твои семь одиночеств, - и не откроется твоему взору высокая гора, вершина которой сокрыта под шапкою белого снега, а в недрах пылает огнем каменное сердце,  - и нет на свете того,  кто воздал бы тебе должное, нет того, кто открыл бы высшую тайну – как улучшить сей мир, -  и нет больше разумного смысла  в  том, что происходит, и нет любви в том,  что ждет тебя впереди, - и нет твоему мятущемуся сердцу приюта, где оно обрело бы покой, где не нужно ничего искать,  а только находить, - ты гонишь от себя даже призрачную надежду на мир, ты противишься миру, ты хочешь, чтобы война и мир свершали свой извечный круговорот, - ты, обрекший себя на лишения, неужели ты хочешь отринуть все?

Кто даст тебе силы на это? Нет такого человека на свете, у кого бы достало на это сил! Есть озеро, которое в один прекрасный день, устав от своего течения, решило перекрыть его и воздвигло плотину у истока ручья, по которому прежде стекала вода; быть может, и это отречение даст нам силу, которая будет питать отречение, дабы оно само себя вынесло; и, может быть, когда человек начнет возвышаться и будет возноситься все выше и выше, туда, где уже невозможно будет излиться в Боге.

Вера в самого себя. Очень немногие люди  обладают верой в самих себя – из этих немногих одни обретают ее как некую полезную слепоту или как частичное помрачение духа (какая бы картина открылась их взору, сумей они заглянуть в себя и досмотреться до самого дна!);  другим же эту веру надо еще заслужить: все, что они делают хорошего, дельного, значительного, обращается сначала в доводы, которые следует привести скептику, поселившемуся в их душе: его еще надо убедить и уговорить… Этих никогда не обвинишь в самодовольстве, скорее в чрезмерном «самонедовольстве».

Интеллектуальная совесть. У большинства людей отсутствует интеллектуальная совесть,  для большинства нет ничего удивительного в том, чтобы просто верить во что-нибудь и жить сообразно этому, не задумываясь особо об исходных причинах, не взвешивая все за и против, не утруждая себя поиском каких бы то ни было аргументов. Что дает добросердечие, изысканность, гениальность, коли человек, наделенный этими добродетелями, смиряется с тем, что  все  чувства его притуплены, и  в этой душевной дряхлости растворяются и вера, и разум его, если СТРЕМЛЕНИЕ К ИСТИНЕ не становится внутренней, глубочайшей потребностью, насущной необходимостью.

Что ты любишь  в других? Мои надежды.

Что ты считаешь высшим проявлением человечности? Не заставлять краснеть других.

В чем тайный смысл достигнутой свободы? Перестать стыдиться самого себя.

Высокие настроения. Мне кажется, что большинство людей вообще не верит в высокие настроения,  допуская лишь короткие возвышенные мгновения, - самое большое, что они могут себе представить, -  минут пятнадцать высокого парения, - сюда, конечно, не относятся те люди, которые на собственном опыте знают, что высокое чувство может быть весьма продолжительным, но найти человека одного-единственного высокого чувства, воплощение высокого настроения – это было до сих пор только мечтой и пленительной возможностью:  история не знает достоверных примеров сему.

И все же она могла бы однажды произвести на свет  таких людей – если удастся создать и подготовить тысячу благоприятных условий и предпосылок, которые сейчас  даже самый благоприятный случай  не в силах сплести воедино.  И, быть может, для этих будущих душ привычным станет состояние, почти неведомое нашим душам, каждое проявление которого воспринималось как чудовищное исключение, наводящее ужас: СОСТОЯНИЕ НЕПРЕРЫВНОГО ДВИЖЕНИЯ – подъема и спуска, от высот к глубинам, и чувствование этой высоты и глубины, рождающее чувства высокие и глубокие, как бы постоянное восхождение по лестнице и одновременно парение в заоблачных высотах, в объятиях мягких, убаюкивающих облаков.

О важнейшем мотиве наших поступков.

Представь себе – однажды днем или, быть может,  ночью  тебя в твоем уединеннейшем уединении нежданно посетил  бы злой дух и сказал бы тебе: «Эту жизнь, которой ты сейчас живешь и жил доныне, тебе придется прожить еще раз,  а потом еще и еще, до бесконечности; и в ней не будет ничего нового, но каждое страдание, и каждое удовольствие, и каждая мысль, и каждый вздох, и все мельчайшие мелочи, и все несказанно великое твоей жизни – все это будет неизменно возвращаться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности – равно как и  этот паук, и этот лунный свет, что льется сквозь ветви деревьев, и это миг, и я сам. Песочные часы бытия, отмеряющие вечность, будут переворачиваться снова и снова, и ты вместе с ними, мелкая песчинка, едва отличимая от других!»

Разве ты не рухнул бы под тяжестью этих слов, не проклинал бы, скрежеща зубами злого духа?  Или тебе уже довелось пережить то чудовищное мгновение, когда ты, собравшись с силами мог бы ответить ему: «Ты – бог, и никогда еще я не слышал ничего более божественного!» И если бы действительно  эта мысль овладела тобой, она бы не посчиталась с тобой и полностью преобразила бы тебя, а может быть, и вовсе уничтожила; и неизменный, неотступный вопрос: «Хочешь ли ты это пережить еще раз, а потом снова и снова?» - стал бы единственным определяющим началом всех твоих поступков! Иначе насколько ты должен быть доволен собой и своей жизнью, чтобы оставить все свои стремления и жаждать только этого вечного подтверждения своей судьбы, решенной бесповоротно раз и навсегда.

***

Отчаянное дерзновение, долгое недоверие, жестокое отрицание, пресыщение, надрезывание жизни – как редко бывает это вместе. Но из такого семени – рождается истина. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

***

ПЕСНЬ ОПЬЯНЕНИЯ. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

(прочесть полностью)

Утверждали ли вы когда-либо радость? О друзья мои, тогда утверждали вы также и всякую скорбь. Все сцеплено, все спутано, все влюблено одно в другое.

- хотели ли вы когда-либо дважды пережить мгновение, говорили ли вы когда-нибудь: «Ты нравишься мне, счастье! миг! мгновенье!» Так хотели вы, чтобы все вернулось!

- Все сызнова, все вечно, все сцеплено, все спутано, все влюблено одно в другое, о, так любили вы мир,

- вы, вечные, любите, его вечно и во все времена; и говорите также к скорби: сгинь, но вернись назад! А радость рвется – в отчий дом!

Всякая радость хочет вечности всех вещей, хочет меду, хочет дрожжей, хочет опьяненной полуночи, хочет могил, хочет слез утешения на могилах, хочет золотой вечерней зари

 - чего только не хочет радость! Она более жаждущая, более сердечная, более алчущая, более ужасная, более таинственная, чем всякая скорбь, она хочет себя, она впивается в себя, воля кольца борется в ней,

- она хочет любви, она хочет ненависти, она чрезмерно богата, она дарит, отвергает, просит, как милостыни, чтобы кто-нибудь взял ее, благодарит берущего, она хотела бы, чтобы ее ненавидели,

- так богата радость, что она  жаждет скорби, зла, ненависти, позора, уродства, мира, ибо этот мир, о, вы, конечно, знаете его!

О высшие люди, по вас томится радость, необузданная, блаженная, - по скорби вашей, вы, неудачники! По всему неудавшемуся томится всякая вечная радость.

Ибо всякая радость хочет себя самое, вот почему хочет она также сердечной муки! О счастье, о скорбь! О сердце, разбейся! Высшие люди, научитесь же, радость хочет вечности,

- радость хочет вечности всех вещей, она рвется в свой кровный, вековечный дом!

Научились ли вы теперь песне моей? Угадали ли вы, чего хочет она? Ну что ж! Да будет! О высшие люди, так спойте же мне теперь все вместе песню мою!

Спойте мне теперь сами ту песню, имя которой – «Еще раз», а смысл – «во веки веков!», - спойте же все вместе, о высшие люди, песнь Заратустры!

О, внемли, друг!

Что полночь  тихо скажет вдруг?

«Глубокий сон сморил меня, -

Из сна теперь очнулась я:

Мир – так глубок,

Как день помыслить бы не смог.

Мир – это скорбь до всех глубин, -

Но радость  глубже бьет ключом:

Скорбь шепчет: сгинь!

А радость рвется в отчий дом, -

В свой кровный, вековечный дом!»

***

ПЕСНЯ РАДОСТЕЙ. (Уолт Уитмен, 1860).

(прочесть полностью)

О, радость  моей души, что утверждает себя,  опираясь на себя самое, в мире

материальных вещей, впитывая их и любя,

Как моя душа обогащает себя зрением, слухом, осязанием, мыслями,

сравнением, памятью,

И все же подлинная жизнь моих чувств и плоти превосходит мои чувства и плоть,

Ибо плоть моя – не только материальная плоть, и глаза мои – не только

материальные глаза,

Ибо, в конце концов, видят мир  не они,

И не только моя материальная плоть,  в конце концов, любит, гуляет, смеется,

кричит, обнимает, рождает.

О, понять, как безмерно пространство,

Множественность и безграничность миров!

Появиться на свет и побыть заодно с небесами, с солнцем, с луною, с летящими

тучами!

О, радость величавого мужества!

Ни перед кем не заискивать, никому ни в чем не уступать, никакому известному

или неизвестному деспоту.

Ходить, не сгибая спины, легким, пружинистым шагом,

Глядеть безмятежным или сверкающим взором,

Говорить благозвучным голосом, исходящим из широкой груди.

Смело ставить себя на равной ноге с любым человеком.

Знаешь ли ты прекрасные радости, которые дарует нам молодость?

Радости крепкой дружбы, веселого слова, смеющихся лиц?

Радости блаженного яркого дня, радости игр, расширяющих грудь?

Радости звонкой музыки, освещенного бального зала, танцоров?

Радость обильных обедов, разгульной пирушки и выпивки?

И все же, о моя душа, ты превыше всего!

Знаешь ли радости сосредоточенной мысли?

Радости свободного одинокого сердца, нежного, омраченного сердца?

Радости уединенных блужданий с изнемогшей, но гордой душой, радости борьбы

и страдания?

Муки, тревоги, экстазы, радости глубоких раздумий дневных и ночных?

Радости мыслей о Смерти, о великих сферах Пространства и Времени?

Радости предвидения лучшей и высшей любви, радости, приносимые прекрасной

женой и вечным нежно любимым товарищем,

Твои, о бессмертная, радости, достойные лишь тебя, о душа!

 

О, покуда живешь на земле, быть не рабом, а властителем жизни!

Встретить жизнь, как могучий победитель,

Без раздражения, без жалоб, без сварливых придирок, без скуки!

Доказать этим гордым законам воздуха, воды и земли, что душа моя им

неподвластна.

Что нет такой внешней силы, которая повелевала бы мной.

Ибо снова и снова скажу: не одни только радости жизни воспеваются мной, но и

радости Смерти!

Дивное прикосновение Смерти, нежное и цепенящее,

Я сам отдаю мое тело, когда оно станет навозом, чтобы его закопали, сожгли или

развеяли в пыль.

Мое истинное тело несомненно оставлено мне для иных сфер,

А мое опустошенное тело уже ничто для меня, очищенное, оно опять

возвращается в землю, к вечным потребам земли.

О, притягивать к себе могучим обаянием!

Как, я не  знаю сам, - но смотрите! Нечто бунтующее, никому не подвластное,

Оно не защищается, а всегда нападает, но как привлекает оно!

О, бороться с могучим врагом и в неравной борьбе не уступать ни шагу!

Биться одному против всех до потери последних сил!

Прямо смотреть в лицо пыткам, и тюрьмам, и гневу толпы!

Взойти на эшафот и спокойно шагать на ружейные дула!

Быть воистину богом!

О, умчаться под парусом в море!

Покинуть эту косную, нудную землю,

Эту тошную одинаковость улиц, панелей, домов,

Покинуть тебя, о земля, заскорузлая, твердая, и взойти на корабль,

И мчаться, и мчаться, и мчаться под парусом вдаль!

О, сделать отныне жизнь свою поэмою новых восторгов!

Плясать, бить в ладоши, безумствовать, кричать, кувыркаться, нестись по

волнам все вперед.

Быть матросом вселенной, мчаться во все гавани мира,

Быть кораблем (погляди, я и солнцу, и ветру отдал мои паруса),

Быстрым кораблем, оснащенным богатыми словами и радостями.

***

КОНКРЕТНОСТЬ ЕСТЬ ЦЕЛОСТНОСТЬ… (Н. Бердяев).

Ж. де Местр говорит, что он не знает человека вообще, он знает лишь француза, англичанина, немца, русского. Этим он хотел сказать, что конкретный человек заключает в себе национальные, партикуляристические черты, от которых нельзя отвлечься, говоря о человеке. Маркс говорил, что нет человека вообще, а есть лишь дворянин, буржуа, крестьянин, мещанин, рабочий, т.е. от конкретного человека нельзя отвлечь его социально-сословных, классовых признаков. И еще можно было бы сказать, что нет человека вообще, а есть инженер, врач, адвокат, чиновник, профессор, писатель и т.д. в конкретного человека входят признаки профессионального призвания человека. Можно пойти еще дальше и сказать, что конкретным человеком является только вот этот человек, с именем собственным, заключающий в себе максимальное количество национальных, социальных, профессиональных и других признаков. Таков один путь к конкретному.

Но есть другой путь к конкретности, на этом пути будет признан наиболее конкретным человек, представляющий наибольшее преодоление партикуляризма и наибольшее достижение универсальности. Универсальное есть не абстрактное, а конкретное.  Человек, в котором исключительно преобладает то, что он француз, англичанин, немец или русский, исключительно преобладает дворянин или буржуа, профессор или чиновник, совсем не есть богатый человек и не есть конкретный человек по преимуществу. Конкретность есть целостность, и потому она не определяется количеством партикулярных признаков. Самый конкретный человек есть человек универсальный, преодолевающий исключительность, изолированность, самоутверждение признаков национальных, социальных, профессиональных.

Объективация человеческой природы делает человека существом, состоящим из частичных свойств, национальных, социальных, профессиональных, претендующих на целостность. Но это как раз и не есть конкретный человек, конкретность есть актуализация универсальности.

***

«Человек – микрокосм, в нем дана разгадка тайны бытия – макрокосма.  Вот основная истина всякой религиозной метафизики. Этой истине учили мистики всех времен. Эта истина утеряна позитивизмом, критицизмом, эмпиризмом, рационализмом. Человек – микрокосм есть столь же  многосложное и многосоставное бытие, как и макрокосм, в нем есть все, от камня до Божества. Во всех оккультных науках скрыта, в сущности, все та же таинственная истина о человеке-микрокосме. Осмысливается эта тайна лишь в религиозном сознании.

Человек потому постигает тайну вселенной, что он одного с ней состава, в нем живут те же стихии, действует тот же разум. Человек – не дробная, бесконечно малая часть вселенной, а малая, но цельная вселенная. Человек – вселенная, и потому вселенная ему не чужда». (Н.Бердяев «Философия свободы»).

***

СЧАСТЬЕ.

(Восточная легенда).

Люди… Мильоны, мильоны людей…

Кроткий подвижник и мрачный злодей,

Сгорбленный старец и юноша стройный,

Девушка чистая, грязный скопец,

Бедный пастух и богатый купец,

Мудрый правитель, бунтарь беспокойный,

Пахарь и воин, рыбак и кузнец,

Каждый – в погоду и в злое ненастье –

Верит и ждет:

- Счастье идет!

- Счастье идет!

…Счастье…

Счастье, двуполый силач-великан,

Не различая народов и стран,

Без уваженья к заставам, границам,

Слепо идет по ухабам и пням,

Ищет избранника по деревням,

По городам и по шумным столицам,

Ищет на ощупь… Берет наугад…

- Счастье! – Избранник нечаянный рад.

Рядом завистники воют свирепо:

- Счастье!.. Ну что же? Известно давно.

- Слепо оно!

- Слепо оно!

…Слепо…

Но – вопреки приговору молвы –

Счастье не слепо: счастливцы – увы –

Были, что сами у Счастья видали

Глаз – на макушке его головы,

Глаз, устремленный в небесные дали,

Глаз, серебрящий счастливцам виски,

Глаз, разрывающий сердце в куски,

Глаз со смертельно-мучительным взглядом,

Глаз, отравляющий сладостным ядом

Знойной любви и безмерной тоски,

Ядом тоски…

…Ядом…

Счастье любимца берет своего,

Счастье возносит, возносит его

С лаской восторженной, полной экстазу:

- Дай мне увидеть родные черты! –

И, поднеся его к самому глазу,

С воплем отчаянья: «Это не ты!

Это не ты!» -

Сразу роняет его с высоты!..

Вниз с высоты!..

…Сразу…

Счастье… На нем – роковое клеймо…

Нет к его горю чужого участья…

Счастье в погоду, средь злого ненастья –

По свету бродит и ищет само,

Ищет само…

СЧАСТЬЯ!

(Д. Бедный).

 

КАК ЛЮДИ ВОСПРИНИМАЮТ ДРУГ ДРУГА.  

«Нет ничего более легкого, более простого, более неуловимого, чем манеры, которые нас выдают: глупец входит, выходит, встает, молчит, стоит, совсем не так, как умный человек». (Лабрюйер).

Сократ сказал некогда юноше, представленному ему для испытания его способностей: «Говори, чтобы я мог тебя видеть»; то (принимая, что он под словом «видеть» не разумел просто «слышать») он был прав в том отношении, что черты и особенно глаза человека оживляются только во время речи и кладут на выражение его лица отпечаток духовных средств и способностей человека.

Чтобы глубоко и ясно охватить физиономию человека, следует наблюдать его тогда, когда он сидит одиноко, вполне предоставленный самому себе. Одинокий и предоставленный самому себе, в кипении собственных мыслей и ощущений – только тут человек является вполне самим собою.

Человек плохо знает сам себя, во-первых, потому, что каждая человеческая душа в огромной своей части состоит из бессознательных («незамечаемых» или «забываемых») содержаний, способностей, влечений, склонностей и привычек, а также из полусознательных ощущений, настроений, ассоциаций и оттенков. Во-вторых,  человек плохо знает сам себя потому, что он очень охотно, легко и незаметно забывает о себе многое неприятное и дурное, перетолковывает все это в лучшую сторону и потому идеализирует сам себя, нравится себе и сердится, когда его якобы «несправедливо» порицают.

При таком наивном самовосприятии человек обычно и не подозревает того, что его телесная внешность точно выражает и верно передает его душу. В действительности человек устроен так, что его тело (глаза, лицо, выражение лица, руки, ноги, походка, манеры, жестикуляция, смех, голос, интонация и все внешние поступки) не только укрывает его душу, но и обнаруживает ее, и притом как бы с точностью хорошего зеркала.

Но бессознательно люди воспринимают друг друга в этом зашифрованном виде столь же цельно, сколь цельно они сами выражены в своем теле. Именно поэтому люди часто «знают» друг  о друге гораздо больше, чем сами сознают и чем могут выразить словами: в бессознательном опыте общения человек воспринимает от другого все, что выражает  и выдает его тело о его душе, и понятно, что в сознание воспринявшего человека проникает сравнительно лишь очень немногое из всего воспринятого; а остальное -  воспринятое, но не осознанное – не улетучивается и не исчезает, но пребывает в недоступной сознанию глубине.

Когда же оно достигает сознания, то оно появляется обычно в виде смутных симпатий и антипатий, доверия и недоверия, предчувствия и подозрения; и все эти проблески знания могут быть по содержанию совершенно верными, но уловить, прояснить и обосновать их сознание не может.

***

КРИТИКА МОРАЛЬНОЙ ВИДИМОСТИ (П.Слотердайк).

Человек на самом деле не таков, каким пытается показаться, - вот абсолютно изначальный мотив мышления, занятого критикой морали. Тон задал Иисус, критикуя безжалостно судящих: «Или как ты скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер!» (Мф. 7: 4-5). Уже критика из Нового Завета принимает в расчет «рафинированную», «утонченно-коварную» двойственность: волки в овечьей шкуре, моралисты с бревном в глазу, фарисейство. С самого начала эта критика морали опирается на метамораль – на психологию. Она уже принципиально исходит из того, что «внешняя» моральная видимость обманчива. Более близкое рассмотрение, по ее расчетам, должно показать, что моралист на самом деле служит не закону, а скрывает свое собственное беззаконие тем, что занимается критикой других.

Стих из Евангелия от Матфея (7:4) содержит in nuce (здесь: в зародыше (лат.)) весь психоанализ. То, что раздражает меня в другом, и есть я сам. Однако до тех пор, пока я не увижу себя самого, я воспринимаю свои проекции не как внешнее отражение своего бревна, а как испорченность мира. Да, «доля реальности в проекции», как выразились бы сегодня психоаналитики, не должна меня интересовать в первую очередь. Может, мир и в самом деле испорчен, но меня должны касаться, в первую голову, только мои собственные ошибки. То, чему учит Христос, - это революционная саморефлексия: НАЧИНАТЬ С САМОГО СЕБЯ.

***

EXCELSIOR!  (Г.У.Лонгфелло, перевод В.Левика).

Тропой альпийской в снег и мрак

Шел юноша, державший стяг.

И стяг в ночи сиял как днем,

И странный был девиз на нем:

«Excelsior!»  [Все выше! (лат.)] 

Был грустен взор его и строг,

Глаза сверкали, как клинок,

И, как серебряный гобой,

Звучал язык, для всех чужой:

«Excelsior!»  

Горели в окнах огоньки,

К уюту звали очаги,

Но льды под небом видел он,

И вновь звучало, точно стон:

«Excelsior!»  

«Куда? – в селе сказал старик. –

Там вихрь и стужа, там ледник,

Пред ним, широк, бежит поток»,

Но был ответ, как звонкий рог:

«Excelsior!»  

Сказала девушка: «Приди!

Усни, припав к моей груди!»

В глазах был синий влажный свет,

Но вздохом прозвучал ответ:

«Excelsior!»  

«Не подходи к сухой сосне!

Страшись лавины в вышине!» -

Прощаясь, крикнул селянин.

Но был ответ ему один:

«Excelsior!»  

На Сен-Бернардский перевал

Он в час заутрени попал,

И хор монахов смолк на миг,

Когда в их гимн ворвался крик:

«Excelsior!»  

Но, труп, навеки вмерзший в лед,

Нашла собака через год.

Рука сжимала стяг, застыв,

И тот же был на нем призыв:

«Excelsior!»  

Меж ледяных бездушных скал

Прекрасный, мертвый он лежал,

А с неба в мир камней и льда

Неслось, как падает звезда:

«Excelsior!»  

Литература:

Иметь или быть?/ Э. Фромм; пер. с нем. Э.Телятниковой. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

О назначении человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

О рабстве и свободе человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

О сопротивлении злу силой / И.Ильин. – Изд.4-е. – Москва: ДАРЪ, 2013.

Критика цинического разума /Петер Слотердайк; [пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е]. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.

Афоризмы житейской мудрости /А. Шопенгауэр; [пер. с нем. Ю.И.Айхенвальда]. – М.: Эксмо, 2013.

Стихотворения, философская проза /Фридрих Ницше. – перев. с нем. СПб.: «Художественная литература», 1993.

Так говорил Заратустра/ Ф.Ницше. – ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014.

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©