Добродетель и порок

«Так на каких людей приятнее смотреть?» 

 

 Добро не есть Бог. Нужно искать того, что выше добра. Нужно искать Бога.

(Л.Шестов. Философия и проповедь).

Исполненный тревоги человек безуспешно ищет повсюду,
оставаясь в непроницаемом мраке

(Паскаль).

Света и жизни отец, ты всевышнее благо!
О, научи меня, что есть добро, научи меня сам!
От безрассудства, пороков, тщеславия душу спаси!
От низких желаний избавь и душу мою ты наполни
Знанием, миром душевным и добродетелью чистой,
Неувядаемым, вечным, священным блаженством!

(Томсон).

Я знаю, если высшая над нами сила есть
(О том,  что есть она, природа вопиет
Во всех своих делах), то ей добро угодно,
И счастье -  тех удел, кто ей угоден.

(Аддисон   «Катон»).

***

На каких людей приятнее смотреть, спросил Сократ, - на тех ли, в которых видны прекрасные, благородные, достойные любви черты характера или же безобразные, низкие, возбуждающие ненависть?

А изображаете ли вы то, что в человеке всего более располагает к себе, что в нем всего приятнее, что возбуждает любовь и страсть, что полно прелести, - я разумею духовные свойства? Или этого изобразить нельзя? спросил Сократ.

Как же можно, Сократ, отвечал Паррасий, изобразить то, что не имеет ни пропорции, ни цвета и даже совершенно невидимо?

Но разве не бывает, что человек смотрит на кого-нибудь ласково или враждебно? спросил Сократ. Так это-то можно изобразить в глазах? Конечно, отвечал Паррасий…

 

Затем величавость и благородство, униженность и рабский дух, скромность и рассудительность, наглость и грубость сквозят и в лице и в жестах  людей, стоят ли они или двигаются. Так и это можно изобразить?

Конечно, отвечал Паррасий.

Так на каких людей приятнее смотреть?

(Ксенофонт «Воспоминания о Сократе».).

***

- Как вы думаете, - спросил Кандид, - люди всегда уничтожали друг друга, как в наше время? Всегда ли они были лжецами, плутами, неблагодарными, изменниками, разбойниками, ветрениками, малодушными, трусами, завистниками, обжорами, пьяницами, скупцами, честолюбцами, клеветниками, злодеями, развратниками, фанатиками,  лицемерами и глупцами?

- А как вы считаете, - спросил Мартен, - когда ястребам удавалось поймать голубей, они всегда расклевывали их?

- Да, без сомнения, - сказал Кандид.

- Так вот, - сказал Мартен, - если свойства ястребов не изменились, можете ли вы рассчитывать, что они изменились у людей?  

(Вольтер «Философские повести»).

ad.jpg   

«Убеждение в том, что подлинно совершенное поведение руководится не страхом наказания и не расчетом на награду, широко распространено среди всех народов. Жуэнвил в своей «Истории Людовика Святого», написанной в XIII веке, рассказывает, что по улице Дамаска шла старушка сарацинка, неся в правой руке жаровню с огнем, а в левой бутылку с водой. На вопрос для чего ей нужна эта ноша, она ответила, что огнем она  хотела бы сжечь рай, а водой потушить адский огонь, потому что она хочет, чтобы люди делали добро из любви к Богу, а не вследствие страха перед адом или надежды на райское блаженство». (Н.О.Лосский).

ray2.jpg   

Среди русских романсов есть произведения, влекущие вверх к совершенному добру. Таков, например, романс Чайковского на стихотворение Хомякова:

ПОДВИГ ЕСТЬ И В СРАЖЕНЬИ…

Подвиг есть и в сраженьи,
Подвиг есть и в борьбе;
Высший подвиг в терпеньи,
Любви и мольбе.

Если сердце заныло
Перед злобой людской,
Иль насилье схватило
Тебя цепью стальной;

Если скорби земные
Жалом в душу впились, -
С верой бодрой и смелой
Ты за подвиг берись.

Есть у подвига крылья,
И взлетишь ты на них
Без труда, без усилья
Выше мраков земных,

Выше крыши темницы,
Выше злобы слепой,
Выше воплей и криков
Гордой черни людской.

(А. С. Хомяков.)
 

***

«И ТАКОЙ МИР ОТНЯТЬ У БЕДНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!..»

 (Л.Шестов «Potestas clavium» (Власть ключей)).

Я открылся не вопрошавшим обо Мне; Меня нашли не искавшие Меня. (Исаия, LXV, 1.).

Я люблю только тех, кто ищет истину, стеная. (Паскаль). 

Я [Лев Шестов] предложу вам послушать Плотина. Ведь это последний из великих греческих философов.

«Снова должны мы подняться к добру, к которому стремится всякая душа. Если кто его когда-либо видел, тот знает что я говорю, когда утверждаю, что оно прекрасно… Кто видит его, какую любовь он почувствует, какое влеченье, стремясь соединиться с ним, какой подъем радости! Ибо и тот, кто не видел добра, все же стремится к доброму, как к божественному. Но кто видел, тот дивится его красоте, тот исполняется радостным изумлением, страхом, который его не терзает, тот любит его истинной любовью и пылкой страстью, тот смеется над всякой другой любовью и презирает то, что прежде считал прекрасным.

Это испытывают те, которым дано было видеть богов или демонов и которые не признают уже красоты (видимых) тел. Это испытает тот, кто увидит прекрасное само в себе, в его исключительной чистоте, без всякой телесной оболочки, не привязанным, чтоб сохранить чистоту, ни к какому месту ни земли, ни неба. Ибо таковое (т.е. ограниченное местом)  - все есть производное и смешанное, не первоначальное, а от первоначального отошедшее. Но, кто видит то, что открывает движение всех остальных вещей, которое, покоясь в себе, сообщает другим от себя, но ничего в себя не принимает, кто останавливается при виде Его и воспринимает Его, уподобляясь Ему, - какая красота тому еще будет нужна?

Это ведь и есть то исконно прекрасное, которое Его любящих делает прекрасными и достойными любви. Цель величайшей и последней борьбы душ, всякого труда и напряжения – не остаться непричастным прекраснейшего созерцания, - и блажен тот, кто достиг, кто сподобился блаженного лицезрения, и жалок тот, кому это не  дано было. Ибо не тот жалок, кто был лишен возможности видеть красивые краски и тела, кто не достиг власти, почестей, царского венца, - но тот жалок, кому не удалось достичь этого Единого, ради достижения которого можно отказаться от всех венцов и царств, от всей земли, от моря и от неба, чтоб, с презрением покинув все земное, отдаться всецело Его «созерцанию».

Так говорит, не говорит, а поет великий мудрец умиравшего эллинского мира. Во всемирной литературе вы найдете не много страниц исполненных такого неподдельного и могучего вдохновения. Даже сам божественный Платон не часто подымается до такого пафоса – и разве в псалмах вы найдете равноценные настроения.

«Будет ли свято то, что любезно богам, или, наоборот, богам любезно святое?»

В одном из ранних диалогов Платона Сократ так формулирует вопрос: будет ли свято то, что любезно богам, или, наоборот, богам любезно святое? Сократ, конечно, утверждает, что боги вовсе не вольны любить что им вздумается. Что над богами, как и над людьми существует закон, который исключает всякого рода произвол. Добро автономно, как принято ныне говорить – смертные и бессмертные равно подчинены велениям добра. Сократ захотел уподобиться Богу, даже превзойти его. Бог создал вселенную, Сократ создал добро, нечто более ценное, чем весь мир, вся вселенная.

И со времени Сократа все разумные существа, смертные и бессмертные, стали искать источников бытия в добре. Мир преходящ – добро вечно. Утверждая, что добро есть все, он одновременно утверждал, что все, что не добро, есть призрак.

Платон был верен своему учителю, когда впоследствии гипостазировал добро, признав его верховной идеей, существующей совершенно самостоятельно, независимо от чего-либо другого, т.е. духовным хлебом, единственной пищей, дающей истинную жизнь…  Если бы не было Платона, человечество никогда не узнало бы, что, кроме неизвестно кем сотворенной в седую старину материи и других сущностей, есть еще одна сущность, более реальная, чем все, возникшие до нее, - добро; что все остальные сущности на деле призрачны, а реально одно добро. В этом великое, величайшее, ни с чем не сравнимое дело Сократа, - приписываемое впоследствии всему эллинизму.

 

Разве могут люди отказаться от идеи добра?

В противуположность тому, как Бог устроил свой мир, где количество предназначенных для людей благ так ограничено, в мире Сократа никому ни в чем нет отказа. Человеку нужно только войти в этот мир, т.е. изъявить готовность отречься от Божьего мира, и в его распоряжении все несметные богатства, о которых так соблазнительно рассказывает в своих диалогах Платон. Мир этот не знает границ и пределов – он дает приют у себя миллиардам людей и всех до полного удовлетворения накормит своей духовной пищей. Все желающие войти в него – дорогие и желанные гости. Там и рабы и цари, и сильные и слабые, и даровитые и бездарные равно найдут для себя место. Там совершаются чудеснейшие превращения, там слабый становится сильным, ремесленник – философом, бездарный – одаренным, безобразный – красавцем. И такой мир отнять у бедного человечества!

Ведь только благодаря Сократу обездоленный поденщик может стать мировым властителем. Тиран обидит слабого, отымет у него последнюю овцу, НО ПРАВОТЫ У НЕГО ОТНЯТЬ НЕ МОЖЕТ. Тиран будет злым, а доброй останется его жертва. И не только тиран – даже боги не могут сделать ничего дурного простому, бессильному смертному.

И сама судьба, которая властна над богами, принуждена склониться пред добром. Правый человек смело, гордо и уверенно глядит в будущее: ему, кроме своей правоты, ничего не нужно. Но правота ему нужна – ее он никогда, никому не отдаст.

Недаром Милль сказал, что люди никогда не должны забывать, что среди них когда-то жил такой человек, как Сократ, Сократ, который был сам прав, который научил людей быть правыми, который, будучи человеком, создал нечто более ценное, чем то, что сотворил Бог. Никогда люди не отрекутся от Сократа и созданного им мира!

 

Никогда?!

Все вероятия – за то, что царству Сократа приходит конец, что человечество откажется от эллинского мира истины и добра и снова вернется к забытому им Богу.

Сократ, мудрейший из людей, так привязался к «добру», открытому им духовному благу: разве не может случиться, что ему откроется, что его благо вовсе не есть благо an sich  [как таковое (нем.)], и что оно станет ему так же противно, как возмужавшему человеку  материнское молоко? Как учил Сократ, боги не вольны выбирать предметы своей любви, как смертные, они принуждены любить добро и ненавидеть зло:  добро не потому добро, что его любят боги, - наоборот, боги потому любят добро, что оно – добро.   Его истина была в его глазах вселенской, кафолической, и, стало быть, последней.

Мог ли он допустить, что через несколько сот лет маленький варварский народец выкует свою новую, совсем не похожую на сократовскую, истину и что его собственный эллинский мир оторвет предикат кафоличности от его истины и передаст его истине иудеев, имени которых никто даже и не слыхал в те времена, когда оракул признал Сократа мудрейшим из людей?

Лучшие и наиболее искренние страницы августиновского «De civitate Dei» посвящены полемике со стоиками [Циники и стоики искали в жизни только добра, для них вся жизнь отождествлялась с добром (Шестов).] по вопросу о том, может ли добродетель заменить человеку все, что есть ценного в жизни?.. Самые сильные и самые поразительные места этого сочинения те, где он восстает против разумности и возвышенности язычества. «Как бы вы ни были умны и возвышенны, - вот смысл его замечательных возражений стоикам, - ни разум ваш, ни беспредельная преданность высоким началам не спасут вас от вечной гибели».

Добродетель стоиков вызывает в нем негодование. Их, конечно, как и Сократа, он не обвинял в лицемерии или притворстве. Он знал, что они на самом деле добродетельны и искренне презирают или по крайней мере пренебрегают мирскими благами. Но эта искренность его больше всего и возмущала. Нельзя любить добродетель an sich, нельзя видеть в ней последнюю цель и в добродетельной жизни находить удовлетворение. «Если вы утверждаете, - говорил он, обращаясь к стоикам, - что сознание своей добродетельности делает даже самую неудачную человеческую жизнь блаженной – почему же вы разрешаете самоубийство? Отчего вы уходите в очень трудных случаях от жизни и спасаетесь от своего блаженства в небытие? Значит, вы в своей добродетели не всегда находите утешение!».

Страшный суд.

«Божественная справедливость может осуществляться и без твоей воли, но в тебе она не может осуществляться безотносительно к твоей воле… Следовательно, тот, кто создал тебя без тебя, не оправдает тебя без тебя. Таким образом, он творит незнающего, а оправдывает желающего» (Aug. Sermo 169).

Оправдание, по убеждению бл. Августина нужно заслужить хоть чем-нибудь. Отсюда – facientem quod in se est Deus non denegat gratiam (Тому, кто делает все, что в его силах, Бог не отказывает в благодати (лат.)).

Отсюда и вопрос Фомы Аквинского: utrum fides  meritoria est? (Является ли вера заслугою? (лат.)) – вопрос, на который он не может не ответить утвердительно.

То, что говорит Августин, так похоже на истину, что с первого раза кажется, что ни один человек иначе не может думать, а кто утверждает, что думает иначе, тот притворяется. Но если заблуждение бывает так похоже на истину, что мы все-таки впадаем в ошибку, кто тому виной? Если Бог обманывает людей, то это еще отнюдь не значит, что Бог виноват. Виноваты люди – и не тем, что дались в обман – разве может человек перехитрить своего Творца? – а виноваты в том, что ограничили Творца своего, полагая ему пределы в проявлении его воли

И ведь сам Августин минутами чувствовал, что человек так же мало может сделать для своего спасения, как и для появления на свет. Но этой истине он не поверил, а поверил заблуждению, и за ним все повторяют: fecit nescientem justificat volentem  (творит незнающего, оправдывает желающего (лат.)).

Нужны особенные  переживания – какие были у Толстого, Достоевского, Ницше, Шекспира или Лютера, чтоб отказаться от августиновской «истины». И вы думаете, что Лютер или Ницше всегда видели настоящую истину? Нет, не всегда, далеко не всегда. Так же как и Августин, они нередко принимали за истину противуположное истине. Творец обманывает нас, показывая нам заблуждение, которое невозможно отличить от истины, и делает то, что нам, вероятно, нужно.

Сейчас вспоминаю я слова кардинала Петруччи, осужденные, конечно, в свое время католическою церковью в лице папы Иннокентия XI: «Ничто – прообраз мистической души. Каково же оно до того, как Бог сотворил мир? Думало ли оно о самом себе, заботилось ли о себе? Разумеется, нет». Понимаете ли вы, что это значит? Бог создал мир из ничего, и, разумеется не мог Он осведомляться у «ничто», желает ли оно превратиться в мир. И человека он возведет к новому существованию, которое, быть может, так же далеко от нынешнего, как нынешнее от  небытия, - тоже не справляясь о его согласии. Ибо что может человек сказать Богу?

Платон в «Горгии» рассказывает, что души людей приходят на суд в иной мир совершенно нагими, даже без тел, для того чтобы судьи, дети Зевса, могли по виду души судить, была ли она в земной жизни греховной или безгрешной. И только чистые души, без пятен, пропускаются в поля блаженных, а которые в пятнах, те спускаются на вечные муки в преисподнюю.

Ну так вот: тут много правды, только Платон кое-что скрыл, т.е. вернее, он еще не все знал. Он думал, что есть души, изуродованные отвратительными пятнами, и есть чистые. Теперь стало доподлинно известно, что чистых душ нет: все в пятнах. И еще известно, что никакими подвигами, никакими exercitia spiritualia, никакими эликсирами этих пятен не выведешь. Хуже – и это самое ужасное – человек не хочет смывать эти пятна. Не из упрямства, гордыни или закоренелости вовсе. На Страшном суде все это само собой отпадает:  ведь там человек судит себя сам. И судит с такой суровостью и беспощадностью, о которой на земле и не слыхивали. И потому-то он не хочет смывать с себя пятна!

Вы не верите? Напрасно. Так же не может хотеть, как не могло il niente (ничто) Петруччи превратиться в бытие. Если вы все продолжаете не верить – я вас не убеждаю; придет ваше время, вы поймете и узнаете – а пока держитесь Августина. И вот получается задача, которой человечество больше всего боялось, ибо она неразрешима ни для нашего разума, ни для нашей совести: можно ли спасти душу, созданную из ничего и вновь – от ужаса пред своим безобразием – осудившую себя на уничтожение и не желающую из этого «ничто» уходить? Как это Бог делает, я не знаю. Но я иногда чувствую, что Он это делает.

«И пусть нас не попрекают неясностью, ибо о ней-то мы и радеем» (Паскаль).

Признавал ли хоть один философ Бога? В сущности – кроме Платона, который никак не мог решиться, чему отдать предпочтение – разуму, постигающему всегда тождественное и себе равное, или неразумному, но непреодолимому влечению, которое притягивало его к древним мифам, все остальные философы были твердо убеждены, что Бог – только для народа, для толпы. Кроме Платона, который признавал Бога  лишь наполовину, все остальные искали только мудрости.

Вот как апостол Павел учит: «Если я говорю языком человеческим или ангельским, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто… Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1-е Кор., XIII, 1-2, 8).

Вы обиделись, как могу я [Лев Шестов] противуставлять научным теориям слова невежественного иудея? Ну что же? Если вам необходим научный авторитет, послушайте Платона, который за 500 лет до Павла высказал почти в той же форме ту же мысль: «захотел ли бы кто-нибудь из нас жить, если бы ему были даны в удел вся мудрость, весь разум, все знание, какое можно иметь, но под условием, чтоб он совершенно не испытывал ни малой, ни большой радости, равно как ни малого, ни большого горя и вообще никакого чувства в таком роде?» И вот Платон, так же как и апостол Павел, отказывается от мудрости, и от разума, и от знания, если только условием всего этого является отречение от радостей и горя.

***

ЗАВЕТ СВОБОДНОЙ ЛЮБВИ ЧЕЛОВЕКА И БОГА. (Н.Бердяев «Философия свободы»).

По Евангелию, путь спасения – Сам Христос, Его божественная Личность, а не евангельская мораль, не христианские поучения. Если брать учение Христа и отвергать самого Христа, то в христианстве нельзя найти ничего абсолютно нового и оригинального. В Ветхом Завете, в Индии, у Сократа и стоиков были уже даны почти все элементы христианской морали.  А моральное учение Канта некоторые даже находят более возвышенным, чем христианское.

Все христианское учение было уже подготовлено греческой и восточной мудростью, даже таинства христианские имеют свой прообраз в таинствах древних религий. Космическая атмосфера богосыновства давно уже назревала в мире, в разных частях мира было уже много христианского. ОДНО ТОЛЬКО АБСОЛЮТНО НОВО И ОРИГИНАЛЬНО В ХРИСТИАНСТВЕ – САМ ХРИСТОС; Его только не было еще в мире и другого Христа никогда не будет.

Христос есть единственная, неповторимая точка соединения божеского и человеческого; только однажды в истории мира можно было увидеть Бога во плоти, прикоснуться к  Его телу, ощутить Его близость.  Только через Христа отношение человека к Богу становится интимным, через Христа Бог стал родным и близким человеку.

Бог открывался человеку и в древних религиях, сообщал людям Свою волю через избранных Своих людей, но никогда до Христа не воплощался Бог, не являлся в образе личности.

Бог давно говорил уже избранному народу Своему через пророка Исаию: «К чему Мне множество жертв ваших? Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу». «Не носите больше даров тщетных; курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть». Жертва не искупала греха, и не спасало исполнение закона. Закон Ветхого Завета, как и всякий закон до Христа, был лишь предварительным подготовлением человечества к принятию религии любви и свободы. В религии Христа кровавая жертва заменяется жертвой бескровной – евхаристией, приобщением к вселенской жертве Христа, отменившей все другие жертвы, а Закон заменяется свободной любовью.

Богу нужны не жертвы и истязания, а свободная любовь человека, свободное соединение человеческого с божеским. Новый Завет и есть завет свободной любви человека и Бога.

 

***

О ДОБРОДЕТЕЛЯХ  (В.Соловьев «Оправдание добра»).

Добродетельный человек есть человек, каким он должен быть. Другими словами, добродетель есть нормальное или должное отношение человека ко всему. С первых времен схоластики название кардинальных или философских добродетелей (в отличие от трех богословских: веры, надежды, любви)  усвоено тем четырем добродетелям, которые определяет Платон в своей Политии, именно воздержности, мужеству, мудрости и справедливости.

Воздержность или умеренность имеет достоинство добродетели лишь тогда, когда относится к состояниям и действиям постыдным, ограничивая или отстраняя их. Добродетель не требует, чтобы мы были воздержны или умеренны вообще или во всем, а только, чтобы мы воздерживались от того, что ниже нашего  человеческого достоинства и что беспрепятственно допускать было бы нам стыдно.

Храбрость, или мужество,  есть добродетель, лишь поскольку она выражает должное – именно господственное и властное – отношение разумного существа человеческого к низшей материальной природе, возвышение духа над животным инстинктом самосохранения.  Доблестную храбрость показывает тот, кто не трепещет перед случайными бедствиями, кто сохраняет самообладание среди внешних опасностей и смело рискует жизнью и вещественными благами ради благ более высоких и достойных.

Мудрость как добродетель есть способность наилучшим образом достигать наилучших целей, или уменье целесообразнейшего приложения своих умственных сил к предметам наиболее достойным. Без этого последнего условия можно быть мудрым, но такая мудрость не будет добродетелью.

Понятие справедливости (четвертая краеугольная добродетель) принимается в четырех различных смыслах. В самом широком смысле справедливое есть синоним должного, правильного, нормального, верного вообще – не только в области нравственной (относительно воли и действия), но и в области умственной (относительно познания и мышления).

***

«ОНИ ВЕДЬ И В ДОБРОДЕТЕЛИ СКРОМНЫ, ИБО ОНИ ИЩУТ ДОВОЛЬСТВА…».

(Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

«Что означают дома эти? Поистине, не великая душа построила их по своему подобию!.. А  эти комнаты и каморки: могут ли люди выходить из них и входить туда? Они кажутся мне сделанными для шелковичных червей или для кошек-лакомок, которые не прочь дать полакомиться и собою!»

И Заратустра остановился и задумался. Наконец он сказал с грустью: «Все измельчало! Повсюду вижу я низкие ворота: кто подобен мне, может еще пройти в них, но - он должен нагнуться!..»

В тот же день сказал он речь свою об умаляющей добродетели.

Я хожу среди этих людей и дивлюсь: они не прощают мне, что я не завидую добродетелям их. Они огрызаются на меня, ибо я говорю им: маленьким людям нужны маленькие добродетели,  - ибо  трудно мне согласиться, чтобы маленькие люди были нужны!..

Я вежлив с ними, как со всякой маленькой неприятностью; быть колючим по отношению ко всему маленькому кажется мне мудростью, достойной ежа…

Я хожу среди этих людей и дивлюсь: они измельчали и все мельчают – и делает это их учение о счастье и добродетели. Они ведь и в добродетели скромны, ибо они ищут довольства. А с довольством может мириться только скромная добродетель. Правда, и они учатся шагать по-своему и шагать вперед; но я называю это ковылянием…

Некоторые из них обнаруживают свою волю, но большинство лишь служит чужой воле.

Некоторые из них искренни, но большинство – плохие актеры.

Качества мужа здесь редки; поэтому их женщины становятся мужчинами. Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине – женщину.

И вот худшее лицемерие, что встретил я у них: даже те, кто повелевают, подделываются под добродетели тех, кто служит им. «Я служу, ты служишь, мы служим» - так молится здесь лицемерие господствующих, - но горе! если первый господин есть только первый слуга!..

Сколько вижу я доброты, столько и слабости. Сколько справедливости и сострадания, столько и слабости.

Все они круглы, аккуратны и благосклонны друг к другу, как круглы, аккуратны и благосклонны песчинки одна к другой.

Скромно обнять маленькое счастье – это называют они «смирением»! И при этом они уже скромно косятся на новое маленькое счастье.

В сущности, в своей простоте они желают лишь одного: чтобы никто не причинял им страдания. Поэтому они предупредительны к каждому и делают ему добро.

Но это трусость – хотя бы и называлась она «добродетелью».

Хитры они, и у добродетелей их хитрые пальцы. Но им недостает кулаков, их пальцы не умеют сжиматься в кулак…

«Мы поставили наш стул посередине, - так говорит мне ухмылка их, - одинаково далеко от умирающего гладиатора и довольных свиней". Но это – посредственность; хотя бы и называлась она умеренностью.

Я хожу среди этих людей и роняю много слов; но они не умеют ни брать, ни хранить…

И когда я кричу: «Кляните  трусливых демонов, сидящих в вас, которые жаждут ныть, воздевать руки и молиться»,  они восклицают: «Заратустра – безбожник».

И особенно кричат об этом проповедники смирения – да, именно им люблю я орать в самое ухо: «Да! Я – Заратустра, безбожник!»…

И так стану я  взывать ко всем ветрам:

- Вы все мельчаете, вы, маленькие люди! Вы распадаетесь на крошки, вы, любители довольства! Вы погибнете еще –

- от множества ваших маленьких добродетелей, от множества ваших мелких упущений, от вашего постоянного маленького смирения!

Вы слишком щадите, слишком уступаете: такова почва, на которой произрастаете вы! Но чтобы дерево стало большим, для этого должно оно обвить крепкие скалы крепкими корнями!

Даже то, чего  вы не исполняете, помогает ткать ткань всего человеческого будущего; даже ваше ничто есть паутина и паук, живущий кровью будущего

«Дается» - таково учение смирения. Но я говорю вам, вы, любители довольства: берется и будет все больше браться от вас!

Ах, если бы вы сбросили с себя всякое полухотение и решительно отдались и лени, и делу! Ах, если бы вы поняли мои слова: «Делайте, пожалуйста, все, что вы хотите, - но прежде всего будьте такими, которые могут хотеть!

Любите, пожалуй, своего ближнего, как себя, - но прежде всего будьте такими, которые любят самих себя –

- любят великой любовью, любят великим презрением!» Так говорит Заратустра, безбожник.


О ДАРЯЩЕЙ ДОБРОДЕТЕЛИ.
(Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

Но ученики его на прощанье  подали ему посох, на золотой ручке которого была змея, обвившаяся вокруг солнца. Заратустра обрадовался посоху и оперся на него; потом он так говорил к своим  ученикам:

- Скажите же мне: как достигло золото высшей ценности? Тем, что оно необыкновенно и бесполезно, блестяще и кротко в своем блеске; оно всегда дарит себя.

Только как символ высшей добродетели  достигло золото высшей ценности. Как золото, светится взор у дарящего.  Блеск золота заключает мир между луною и солнцем. Необыкновенна и бесполезна высшая добродетель, блестяща и кротка она в своем блеске: дарящая добродетель есть высшая добродетель

Ваша жажда в том, чтобы самим стать жертвою и даянием; потому вы и жаждете собрать все богатства в своей душе. Ненасытно стремится ваша душа  к сокровищам и всему драгоценному, ибо ненасытна ваша добродетель в желании дарить. Вы принуждаете все вещи приблизиться к вам и войти в вас, чтобы обратно изливались они из вашего родника, как дары вашей любви.

Поистине, в грабителя всех ценностей должна обратиться такая дарящая любовь; но  здоровым и священным называю я это себялюбие.

Есть другое себялюбие, чересчур бедное и голодающее, которое всегда хочет красть, - себялюбие больных, больное себялюбие. Воровским глазом смотрит оно на все блестящее; алчностью голода измеряет оно того, кто может богато есть; и всегда ползает оно вокруг стола дарящих.  Болезнь и невидимое вырождение говорят в этой алчности; о чахлом теле говорит воровская алчность этого эгоизма.

Скажите мне, братья мои: что считается у нас худым и наихудшим? Не есть ли это вырождение? – И мы угадываем всегда вырождение там, где нет дарящей души.

Вверх идет наш путь, от рода к  другому роду, более высокому. Но ужасом является для нас вырождающееся чувство, которое говорит: «все для меня».

Вверх летит наше чувство: ибо оно есть символ нашего тела, символ возвышения. Символ этих возвышений суть семена добродетелей.

Так проходит тело через историю, становящееся и борющееся. А дух – что он для тела? Глашатай его битв и побед, товарищ и отголосок.

- Оставайтесь верны земле, братья мои, со всей властью вашей добродетели! Пусть ваша дарящая любовь и ваше познание служат смыслу земли! Об этом прошу и заклинаю я вас.

Да послужит ваш дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли: ценность всех вещей да будет вновь установлена вами! Поэтому вы должны быть борющимися! Поэтому вы должны быть созидающими!..

Вы, сегодня еще одинокие, вы, живущие вдали, вы будете некогда народом: от вас, избравших самих себя, должен произойти народ избранный и от него – сверхчеловек.

Поистине, местом выздоровления должна еще стать земля! И уже веет вокруг нее новым благоуханием, приносящим исцеление, - и новой надеждой!

***

СВ. ИОАНН КАССИАН РАЗЛИЧАЕТ ТРИ ВИДА ПОВЕДЕНИЯ:

1) поведение рабов, руководящихся страхом наказания;

2) поведение наемников, руководящихся желанием награды, блаженства;

3) поведение сынов, руководящихся любовью к добру ради него самого  (Н.О.Лосский, Избранные труды, с. 484).

 Dante8.jpg 

Данте «Божественная комедия». Иллюстрация.

***

…Слава богу, что наши мысли скрыты от посторонних. О, если бы, находясь в свете, мы могли видеть, что происходит в душе каждого, мы стали бы искать берлоги и пещеры, чтобы укрыться от людского общества! Видеть, как прожектер трясется, ожидая провала своих спекуляций, как сластолюбец клянет свое последнее похождение, как скряга изматывает себе душу из-за утраты гинеи, как все, все охвачены суетными надеждами и еще более суетными сожалениями! Нам не понадобилось бы идти в преисподнюю за калифом Ватеком, чтобы узреть, как сердца людей пылают за черной завесой. Боже, храни нас от искушения, ибо никто из нас не может быть собственным пастырем!..

(Вальтер Скотт  «Из дневников»).

СОНЕТ.

Зову я смерть.  Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг…
Но как тебя покинуть, милый друг!

(В.Шекспир, пер. С.Маршака).

 

ВОСЕМЬ ГЛАВНЫХ СТРАСТЕЙ:

1.Чревообъядение 2.Любодеяние 3.Сребролюбие 4. Гнев 5.Печаль 6.Уныние 7.Тщеславие 8.Гордость.

О ДОБРОДЕТЕЛЯХ, ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ ВОСЬМИ ГЛАВНЫМ ГРЕХОВНЫМ СТРАСТЯМ:

1.Воздержание 2.Целомудрие 3.Нестяжание 4. Кротость 5.Блаженный плач 6.Трезвение 7.Смирение 8.Любовь.

http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/sem_tserkovnyh_tainstv/pokayanie/5g7_2_3-all.shtml

***

Ниже приведены отрывки  из воспоминаний, писем, дневников   и т. д. разных  авторов, в том числе, прославленных английских писателей  XVII - ХХ веков, которые (на мой взгляд) характеризуют различные добродетели и пороки, подразделение, как и название добродетелей  и пороков условны.

 

1 001.jpg

Н.Рерих «Странник Светлого Града»

ДОСТОИНСТВО.

Достопочтенному графу Бьюту

20 июля 1762.

Милорд, когда мистер Уэддерборн доставил мне вчера бумаги, он сообщил о милостях, которые его величество, по Вашей рекомендации, склонен оказывать мне и впредь.

Щедрость не в последнюю очередь ценна тем, каким образом она оказывается; доброта Вашей милости такова, что удовлетворить она может самый изысканный вкус, а также вызвать искреннее желание выполнить свой долг. Вы облагодетельствовали человека, у которого нет ни общественной, ни личной выгоды, который никогда не служил и не прислуживался.  Вы избавили его от постыдной необходимости обращаться с ходатайствами, от тревоги, которой сопровождается унизительное ожидание.

Надеюсь, что столь изысканно дарованное не будет недостойно потрачено; я постараюсь дать Вашей милости то единственное возмещение, какое желает получить великодушие, - удовлетворение от сознания того, что Вашей щедростью воспользовались именно так, как следовало.

Остаюсь, милорд, обязанным Вам,

Вашим преданным и покорным слугой

Сэм. Джонсон.

***

С  революцией началось движение за отказ от чаевых. Лакеи в ресторанах, коридорные в гостиницах вместо чаевых требовали определенный процент от суммы счета. Им мнилось, что чаевые унижают их человеческое достоинство.  По привычке им продолжали давать чаевые, но они неизменно от них отказывались. Со мной приключился случай, ошарашивший меня. Я попросил коридорного  о какой-то услуге, несколько выходящей за рамки его обязанностей, и дал ему за это пять рублей. Он отказался, и как я ни уговаривал его взять деньги, он – ни в какую. Так вот, будь на его месте официант в ресторане, которого могли бы увидеть товарищи, это меня бы ничуть не удивило, но мы были с ним в номере одни, и никто никогда не узнал бы, что коридорный, представитель породы корыстолюбцев, взял чаевые. Отрицать не приходится – переворот в сознании свершился:  эти люди, придавленные веками жестокого гнета, вдруг, неведомо какими путями, обрели человеческое достоинство.  Глупо было бы порицать их за то, что они подпали под влияние демагогов; подобные поступки, на их взгляд, предвещают новую жизнь. Я справился у официанта, за чей столик обычно садился, выгодна ли ему эта перемена.

- Нет, - сказал он. – Мы зарабатывали больше, когда брали чаевые.

- Значит, вы были бы не прочь возвратить старые порядки?

- Нет, - сказал он. – Нынешние лучше. – Ответ достойный хвалы.

К сожалению, по общим наблюдениям, обслуга стала довольно хамоватой. Прислуживают дурно и небрежно. Напрашивается обескураживающий вывод: человек – существо грубое, прислуживать себе подобным ему неприятно, и он будет любезен лишь в том случае, если ему за это платят.

(Сомерсет Моэм   «Россия. 1917. Из записных книжек»).

 

ЛЮБОВЬ.

Что такое любовь? Спроси живущего, что такое жизнь. Спроси молящегося, что такое Бог.

И ты спрашиваешь, что такое любовь? Это – могучее влечение ко всему, что мы воображаем, чего боимся и на что надеемся вне нас; когда мы обнаруживаем в себе зияющую пустоту неудовлетворенности и стремимся пробудить во всем сущем нечто общее с тем, что испытываем сами. Если мы рассуждаем, то хотим быть понятыми; если предаемся игре воображения, - хотим, чтобы воздушные создания нашей фантазии вновь рождались в мозгу другого;  если чувствуем, - хотим, чтобы другая душа трепетала в унисон с нашей, чтобы чьи-то глаза загорались нам навстречу, лили свой свет в наши, чтобы губы, пылающие жаркой кровью сердца, не встречали губ ледяных и неподвижных. Вот что такое любовь.

Не только наш внешний облик, но собрание мельчайших частиц, составляющих нас; зеркало, отражающее одни лишь образы чистоты и света; душа внутри нашей души, очертившая свой рай магическим кругом, за который не смеют проникать ни страдание, ни горе, ни зло. С ним мы неустанно сравниваем все наши чувства, стремясь отыскать сходство. Найти свое соответствие; встретить ум, способный оценить твой; воображение, способное понять тончайшие, неуловимые оттенки чувств, которые ты втайне лелеял; тело, чьи нервы вибрируют вместе с твоими, подобно струнам двух лир, сопровождающих прекрасный голос певца; найти все это в том сочетании, какого жаждет наша душа, - вот невидимая и недостижимая цель, к которой стремится любовь; чтобы достичь этой цели, она побуждает человека ловить хотя бы слабую тень того, без чего не находит покоя сердце, где она воцарилась. 

Вот почему в уединении или в той пустыне, какая нас окружает среди людей, нас не понимающих, мы любим цветы, траву, воду, небо. В трепете весенних листьев, в синем воздухе мы находим тогда тайные созвучия своему сердцу. В безъязыком ветре есть красноречие, в шуме ручья и окаймляющих его тростников есть мелодия; и непостижимая связь их  с чем-то внутри нас рождает  в душе восторг, от которого захватывает дыхание; вызывает на глаза слезы непонятной нежности, такой же, какую будит патриотическая гордость или голос любимой, поющей для тебя одного.

(Перси Биши Шелли   «О любви»).

***

8 июля 1819

Шенклин

Моя любимая девочка,

только ты одна на всем белом свете могла доставить мне больше радости, чем твое письмо. Просто удивительно, что существо, находящееся от меня так далеко, сумело полновластно овладеть всеми моими чувствами. Ведь даже когда я не думаю о тебе, я испытываю твое воздействие, и меня охватывает волна нежности. Все мои горькие размышления, безрадостные дни и ночи не излечили меня от любви к Красоте, больше того, сделали эту любовь такой сильной, что мне тяжко оттого, что тебя нет рядом,  что я вынужден влачить жалкое существование, которое нельзя назвать жизнью. Раньше я и представить себе не мог, что можно любить так, как люблю тебя я; я в такую любовь не верил, в своем воображении я боялся сгореть в ее пламени. Но если ты полюбишь меня всем сердцем, мы не сгорим, ибо на любовный пламень прольется блаженная влага наслаждений.

Почему же мне нельзя говорить о твоей красоте? Без нее я не смог бы тебя полюбить. Такую любовь, как моя к тебе, пробудить способна только Красота. Бывает и другая любовь, к которой я без тени насмешки питаю глубочайшее уважение и готов восхищаться ею в других людях – однако в ней нет того богатства, той силы, той полноты и очарования, что столь близки моему сердцу. Так позволь же мне говорить о твоей Красоте, даже если это чревато для меня опасностью: вдруг ты захочешь, жестокосердная, испытать ее власть над другими? Я исцеловал твое письмо в тщетной надежде, что ты оставишь на нем медовый вкус своих губ.

(Всегда твой, моя любимая, Джон Китс).

***

Литература никогда не дарила миру образа более обаятельного, чем Алеша Карамазов, и так же, как общение с ним доставляло радость людям, которые с ним общались, оно доставляет радость и читателям. Оно благотворно, как июньское утро в Англии, когда в воздухе разлит аромат цветов, щебечут птицы, с моря вглубь страны доносится свежий соленый ветерок. Жизнь радует. Радует она и в обаятельном обществе Алеши. Он наделен редчайшим и прекраснейшим качеством на свете – добротой, прирожденной наивной добротой, рядом с которой кажутся несущественными все интеллектуальные дарования.

Ведь Алеша не так уж и умен, действия его не дают никаких результатов, а когда житейские неурядицы требуют более решительных поступков, он может вызвать и раздражение; он не человек действия, да и вообще человек ли он – так нечеловечески он свят. Добродетели его скорее пассивные, чем активные; он кроткий, терпеливый и смиренный; никогда никого не судит; он, возможно, не понимает людей, зато любит их безгранично. И это, как я полагаю, и есть та страсть, которая переполняет его душу, - бескорыстная, пылкая любовь, рядом с которой любовь плотская отвратительна, и даже материнская любовь к своему чаду слишком земная, «перстная». Он  весел, как ангелы, не знающие земной юдоли. От него исходит солнечный свет. Его прелестная улыбка дороже любого остроумия. Он обладает чудесным даром утешать смятенные души. Его присутствие действует на страдальцев, как ласковое прикосновение прохладной руки любимого человека ко лбу, когда у тебя жар.

(Сомерсет Моэм   «Россия. 1917. Из записных книжек»).

ЖАЛОСТЬ.

Когда я жалею другого человека или животное, я вовсе не смешиваю себя с ним, не принимаю его за себя и  себя за него, а только вижу в нем сродное или однородное со мною, подобное мне существо, одушевленное, как и я, желающее, как и я, жить и наслаждаться благами жизни. Признавая за самим собою право на исполнение такого желания, я признаю его и за другим; болезненно отзываясь на всякое нарушение этого права относительно меня, на всякую обиду, мне наносимую, я подобным же образом отзываюсь и на нарушение чужого права, на чужую обиду, - жалея себя, жалею и другого.

Когда я отношусь безжалостно или равнодушно к другим существам, считаю позволительным их обижать и не обязательным – помогать им, когда смотрю на них только как на средства для своих целей, то они являются для меня не тем, что они суть в действительности. Существо является только вещью, живое – мертвым, одушевленное – бездушным, сродное мне – чужим, подобное мне – безусловно различным.

Как постоянное свойство и практический принцип безжалостность называется эгоизмом. В чистом, беспримесном виде последовательный эгоизм не существует, по крайней мере, между людьми, но, чтобы понять  общую сущность всякого эгоизма, необходима его характеристика как чистого, безусловного принципа. Вот в чем он заключается.  Я – все для себя и должен быть всем для других, но другие сами по себе ничто и делаются чем-нибудь лишь как средство для меня; моя жизнь и благополучие есть абсолютная цель, жизнь и благополучие других допускаются только как орудие для осуществления моей цели, как необходимая среда для моего самоутверждения. Я – единое средоточие, а весь мир – только окружность.

Безусловных эгоистов на земле не видно: всякий как будто кого-нибудь да жалеет, в ком-нибудь да видит себе подобного.

Если я кого-нибудь действительно жалею, то я, во-первых, не стану сам причинять ему страдание или вред, не буду обижать его, и, во-вторых, когда он независимо  от меня подвергнется страданию или обиде, я буду помогать ему.

Отсюда два правила альтруизма – отрицательное и положительное: 1) не делай другому ничего такого, чего себе не хочешь от других, и 2) делай другому все то, чего сам хотел бы от других.

Короче и проще: эти два правила, соединяемые обыкновенно вместе выражаются так: никого не обижай, и всем, насколько можешь, помогай.

(В.Соловьев «Оправдание добра»).

 

КРОТОСТЬ.

ТРИ СЕСТРЫ  (христианская притча).

Жили – были три сестры. Одна была ленивой-преленивой. Вторая злой – презлой. А третья и умница, и красавица, и рукодельница, любо – дорого смотреть. Однажды утром остановилась телега у их ворот. Сестры вышли посмотреть, кто приехал. На телеге сидела пожилая, незнакомая женщина.

- Кто ты? – спросили они.

- Я – Судьба. Пришло  время выходить вам замуж.

Посадила их Судьба на телегу и повезла выдавать замуж. Заехали они в первую деревню. Видят: в поле парень пашет и в руках у него любое дело спорится. Нужно что починить или построить – все  к нему перво-наперво  бегут.

- Вот этот -  твой, - говорит Судьба первой из сестер.

Высадили сестру и поехали дальше. Заехали в следующую деревню. Там парень живет такой, кто никому в помощи не откажет. Добр ко всем. Нарадоваться на него народ не может, такой молодец.

- Вот этот – твой, - говорит Судьба второй из сестер.

Высадили сестру и поехали дальше. Заехали в третью деревню. У последнего дома,  в грязи, у самой старой развалюхи, лежит у колодца пьяный. Остановила Судьба телегу и говорит:

- Этот твой.

- Да на кой он мне? Я же вот и добрая, и хорошая, и рукодельница. А ты мне такого жениха даешь! Вон сестрам каких нашла, что, другого для меня нет?!

- Другие есть, - сказала Судьба и, вздохнув, добавила, - но этот без тебя пропадет!

***

krest.jpg

И.Босх «Несение креста»

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были во зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их. Ной же обрел благодать пред очами Господа.    (Быт.: 6. 5 – 9).

Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко вместе бывают спокойны, - и вот они расползаются и ищут добычи в мире. (Ф.Ницше).

 

ТЩЕСЛАВИЕ.

К вещам, быть может менее всего доступным пониманию знатного человека, относится тщеславие: он пытается отрицать его даже там, где люди другого сорта не сомневаются в его очевидности. Для него является проблемой представить себе таких людей, которые стараются внушить о себе хорошее мнение, хотя сами о себе его не имеют – и, стало быть, также не «заслуживают», и которые затем проникаются сами верой в это хорошее мнение… Он  может сказать, например: «я могу ошибаться в своих достоинствах и тем не менее, с другой стороны, желать, чтобы и другие признавали их именно такими, какими я их считаю, - но это вовсе не тщеславие (а высокое мнение о себе или, гораздо чаще, то, что называется «смирением», а также «скромностью»)».

Или он скажет: «я по многим причинам могу радоваться хорошему мнению других людей, быть может потому, что я уважаю и люблю их и радуюсь каждой радости их, быть может также потому, что их хорошее мнение санкционирует и укрепляет во мне веру в мое собственное хорошее мнение, быть может, потому, что хорошее мнение других, даже в случае, когда я не разделяю его, все-таки приносит мне пользу или обещает ее в будущем, - но все это не тщеславие»…

С незапамятных времен во всех сколько-нибудь зависимых слоях народа заурядный человек был только тем, чем его считали: вовсе не привыкший сам устанавливать цену, он и себе не придавал другой цены, кроме назначенной ему его господами (создавать ценности – это истинное право господ).

 

Можно, пожалуй,  видеть следствие чудовищного атавизма в том, что обыкновенный человек и теперь все еще сперва ждет мнения о себе и затем инстинктивно подчиняется ему: и вовсе не только «хорошему» мнению, но также дурному и несправедливому…  Фактически в настоящее время, вследствие возникающего  мало-помалу демократического порядка вещей  (и его причины – кровосмесительства господ и рабов),  все более и более усиливается и распространяется бывшее искони свойством людей знатных и редкое стремление устанавливать самому себе цену и «хорошо думать» о себе; но ему постоянно противодействует склонность более древняя, шире распространенная и глубже вкоренившаяся, - и в феномене «тщеславия»  эта древнейшая склонность побеждает позднейшую.

Тщеславный человек радуется каждому хорошему мнению, которое он слышит о себе (совершенно независимо от его полезности, а также не обращая внимания на его истинность или ложность),  точно так же, как от всякого дурного мнения он страдает: ибо он подчиняется обоим, он чувствует себя подвластным им в силу того древнейшего инстинкта подчинения, который проявляется в нем. –

Это «раб» сказывается в крови тщеславца, это остаток лукавства раба – а сколько «рабского» осталось, например, еще до сих пор в женщине! – силится соблазнить на хорошее мнение о себе, и тот же раб тотчас падает ниц перед этими мнениями, как будто не сам он вызвал их. И говоря еще раз: тщеславие есть атавизм.

(Ф.Ницше «По ту сторону добра и зла»).

 

О ЧЕСТОЛЮБИИ. 

Честолюбие сродни желчи.  Если дать ему волю, оно сделает людей усердными и деятельными, но если его сдерживать, оно не найдет выхода и станет вредоносным и пагубным. А потому, если честолюбивым людям дать ход, не мешать их росту, они будут не опасны, ибо займутся делом. Если же сдерживать их желания, они ожесточатся, будут смотреть на людей и на их свершения искоса и радоваться, когда дела в государстве идут дурно, что есть наихудшее качество для находящихся на службе у монарха или государства. Если при дворе монарха находятся люди честолюбивые, важно, чтобы они смотрели вперед,  а не назад…

Честолюбивые люди менее опасны, когда они не знатного рода, когда они нрава скорее грубого, нежели мягкого и податливого, и когда в люди  они вышли недавно, не успев еще приобрести свойственное царедворцам лицемерие и  утвердиться в своем величии… Тот, кто стремится выделиться среди людей способных, цель преследует весьма честолюбивую, однако люди от этого выигрывают. Тот же, кто замыслил стать первым среди ничтожеств, являет собой погибель века… В целом же, пусть монархи и государства выбирают себе таких министров, которые более тщатся выполнить свой долг, нежели возвыситься, а также тех, что совестливы и не стремятся к роскоши. И пусть они научатся отличать деятельный ум от усердного.

(Френсис Бэкон  «Об учении. О честолюбии. О путешествиях».

Из «Опытов и наставлений»).

***

НЕ ХВАЛИ СЕБЯ САМ.

Один француз, мой любимый автор, которого я не раз цитировал в своих сочинениях, отмечает, что «людям свойственно  говорить о себе, о своих детях и своих семьях, причем  всегда в превосходной степени. Но (добавляет он), если бы те, кто имеет склонность к подобным самовосхвалениям, представили себе, сколь обременительны они для окружающих, они бы, может статься, научились вести себя несколько более осмотрительнее и не злоупотреблять терпением своих собеседников. Еще более примечательно, что люди, которые постоянно себя хвалят, если и упоминают кого-то другого, то лишь с целью этого человека опорочить. Делается это, может статься, для того, чтобы самоутвердиться за счет опороченного, и чтобы, порицая соседей, вызвать – по контрасту с ними – всеобщее одобрение».

Причиной первого из вышеназванных пороков, несомненно, является тщеславие, о котором в свое время прекрасно написал доктор Янг:

На языке – лишь я, и никакой другой;

Я – лучше всех, и сам себе герой.

Причиной второго – злоба, и, сказать по правде, я глубоко убежден, что тщеславия, сколь бы незначительным оно ни было, без злобы не бывает.  Хвала – это прекрасная дева; на пути к ее сердцу, каждый тщеславный человек встретит немало соперников, а какие чувства мы питаем к соперникам, хорошо всем известно.

Сдержать столь сильные страсти, как тщеславие и зависть, дело очень непростое. Оно требует немногим  меньше отваги, чем та, которой обладал спартанский юноша, спрятавший под одежду лису и позволивший ей прогрызть себе  внутренности, лишь бы ее никто не увидел...

В заключение приведу две цитаты. Первая из Сократа: «Никогда не говорите о себе, ибо тот, кто себя восхваляет, суетен; тот же, кто себя поносит, нелеп». Вторая – из мудрого доктора Саута.  Он советует, чтобы «критикан был в своих действиях осмотрителен, дабы ему не отплатили той же монетой».

(Генри Филдинг   «Памфлеты из журнала «Ковент-Гарден»).

***

Но мы взрослеем и со временем либо перестаем заниматься самоанализом и беремся за дело, либо по-прежнему силимся в себе разобраться. Возможно, мы начинаем замечать, как выглядим в глазах своих друзей и знакомых, и стараемся оправдать благоприятное впечатление, которое на них производим. Это может заразить нас тщеславием – мучительным, неотступным  чувством, понуждающим любой ценой стремиться к славе; черта, кстати, вовсе не такая плохая, как может показаться. Люди, более мудрые, чем мы, не раз уже отмечали, что тщеславие – это, по крайней мере, естественное состояние человека, искренне стремящегося завоевать симпатии общества.

Если же мы себя переоцениваем, не желая вместе с тем добиваться расположения других людей, то нас подстерегает альтернатива гораздо более мрачная – гордыня, обрекающая человека на полное одиночество. Очень многих хвалят за сдержанность и так называемую застенчивость, тогда как в действительности они просто слишком  горды и не рискуют ставить себя в глупое положение.

Тщеславный человек будет валять дурака, лишь бы обратить на себя внимание и вызвать аплодисменты; гордый человек требует к себе внимания, не желая при этом валять дурака, а очень гордый человек настолько высоко себя ставит, что и в аплодисментах не нуждается.

Некоторые философы считают абсолютную самодостаточность конечной целью бытия, но они не учитывают, что в таком случае устрица имеет безусловное преимущество перед человеком.

                                            (Джон Пристли  «Все о себе»).    

 

ГОРДЫНЯ.

«Бог победит! – подумал он – Или восстанет в свете правды, или… погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит…» (Ф.Достоевский «Братья Карамазовы»).

***

Глубокое и всепроникающее влияние гордости и самолюбия на все стороны душевной жизни дает право считать их стоящими во главе всех пороков. Понятно поэтому восхваление смирения в христианской этике; но, конечно, не следует смешивать подлинное смирение с тем извращением его, о котором говорится «Унижение паче гордости».

Есть у Достоевского слабые, исковерканные души, пребывающие в состоянии крайнего самоунижения денно и нощно. «Николай Ильич Снегирев, русской пехоты бывший штабс-капитан. Скорее надо бы сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить словоерсами.  Словоерс приобретается в унижении». – «Это так точно, - усмехнулся Алеша, - только невольно приобретается или нарочно?».

Через минуту, после такого пресмыкания, Снегирев, узнав, что сын его Илюша укусил палец Алеши, кричит: «Сейчас высеку-с! Сей минутой высеку-с, совсем уже вскочил со стула штабс-капитан. – Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал…  Я вовсе не хочу, чтобы вы его высекли. Да он, кажется, теперь и болен. – А вы думали, я высекус-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку перед вами для вашего полного удовлетворения? Скоро вам это надо-с? – проговорил штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на него броситься.

- Жалею, сударь о вашем пальчике, но не хотите ли я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю. Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с для утоления жажды мщения-с, пятого не потребуете?.. – Он вдруг остановился и как бы задохся. Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел  же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в исступлении».

Малейший намек на приказание, распоряжение, требование, запрещение, особенно если оно исходит от лица, считаемого нами ниже нас, болезненно задевает нас. Социальные перевороты устранившие сначала родовую аристократию, а теперь имеющие целью уничтожить деление на хозяев и рабочих, обусловлены не только экономическими отношениями   и не только справедливым стремлением оградить достоинство человека, но и  притязаниями гордыни и самолюбия, не терпящих чужого превосходства и чужой власти  и там  и в тех отношениях, в которых неравенство морально и технически правомерно.

Даже признание своей вины – с каким трудом оно дается человеку! Достоевский рисует тяжелую картину этого процесса в исповеди «таинственного посетителя» перед Зосимою. Для многих людей исповедь, требуемая православной и католической церковью, есть непреодолимое препятствие, мешающее им вернуться к церкви.

 

Много ли есть людей, способных, согласно православному обычаю, идя на исповедь, подойти к своим близким, попросить у них прощения за грехи против них,  и сделать это просто, естественно, без вымученных чувств и сдавленного голоса.

Даже мелкие оплошности против требований вежливости ликвидируются зачастую не так, как должно. В России вместо прежнего «извините» или «прошу извинения» недавно появилась новая формула: «Извиняюсь». В ней нет скромного обращения к чужой воле: она констатирует факт, осуществляющийся в моей индивидуальности, вроде выражений «моюсь, причесываюсь». Поразительно, как охотно была подхвачена эта форма извинения всеми, и даже интеллигенцией.

Если мелкие столкновения гордой и самолюбивой воли со средой столь чувствительны,  то что же говорить о крупных. У Достоевского находим целую галерею исковерканных душ, и все они изуродованы какой-нибудь тяжкой обидой социальной (социальным неравенством, имущественной зависимостью, связанной с унижениями, и т.п.) или индивидуальной (особенно поруганием любви). Тяжкие обиды возводят одних на высоту святости, а других, особенно гордых и самолюбивых, загоняют в подполье или в застенок, где они с наслаждением отдаются самоистязанию или истязанию других или же превращаются в шутов.

Таковы у Достоевского Настасья Филипповна, Грушенька, Катерина Ивановна, Подросток, Ипполит, Федор Павлович Карамазов (бывший приживальщик в молодости), Фома Опискин, штабс-капитан Снегирев, Смердяков и множество других лиц.

Уязвленное сердце самолюбивого человека непрестанно, днем и ночью, терзается болью и готово каждую минуту по ничтожному поводу к нелепой вспышке озлобления. Подросток, незаконный сын Версилова, носящий фамилию Долгорукий, впадает в бешеную ярость, когда новый знакомый предполагает, что он князь Долгорукий.

«- Позвольте, однако, узнать вашу фамилию: вы все смотрели на меня? - ступил вдруг ко мне учитель с подлейшей улыбкой.

- Долгорукий.

- Князь Долгорукий?

- Нет, просто Долгорукий, сын бывшего крепостного Макара Долгорукого и незаконный сын моего бывшего барина господина Версилова. Не беспокойтесь, господа: я вовсе не для того, чтобы вы  сейчас же бросились ко мне за это на шею и чтобы все завыли, как телята, от умиления!

Громкий и самый бесцеремонный залп хохота раздался разом…

Даже и добру в себе самом властный, гордый, самолюбивый человек покоряется только после борьбы и преодоления себя.  Особенно  упорным становится сопротивление, когда человеку кажется, что чужая воля, воля общества, государства, Бога, обращаются к нему с требованием добра, осуществления его как должного. «Я никому ничего не должен, - заявляет Подросток, - я плачу обществу деньги в виде фискальных  поборов за то, чтоб меня не обокрали, не прибили и не убили, а больше никто ничего с меня требовать не смеет. Я, может быть,  лично и других идей, и захочу служить человечеству, и буду, и, может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники; но только я хочу, чтобы с меня никто не смел требовать. Моя полная свобода, если я даже и пальца не подыму».

Комплекс малоценности.

Комплекс малоценности содержит в себе чувства, стремления и представления, связанные с мучительным опасением отстать от других людей, быть ниже их в каких-либо отношениях;  он приводит к постоянному сравниванию себя с другими людьми, терзающему душу.

Можно различать два вида комплекса: борющийся и отчаявшийся. Первый содержит в себе побуждение отрицать или принижать достоинства других людей и, встретившись с успешной деятельностью тех из них, которые возбуждают чувство соревнования, тотчас браться за аналогичное дело, чтобы показать, что «и я не хуже их». Отчаявшийся носитель комплекса малоценности отказался уже от надежды догнать или перегнать других людей, но все же продолжает непрестанно сравнивать себя с ними и терзаться;  в отличие от борющегося он впадает в другую крайность – преувеличивает достоинства других людей и свои недостатки, открыто высказывает всюду свое отрицательное мнение о себе и боится взяться даже и за такие дела, которые соответствуют его силам и способностям.

Основа обоих видов комплекса одна и та же: самолюбие, тщеславие, гордость…

Угнетающий душу комплекс малоценности есть скрытая драма жизни множества артистов, художников, поэтов, ученых, политиков, но также и людей всех классов и положений. Подлинное смирение глубоко отлично от самоуничижительного комплекса малоценности; источник смирения есть любовь к Богу и абсолютному добру, побуждающая сравнивать себя не с другими людьми, а с идеалом абсолютного добра, откуда возникает признание себя бесконечно далеким от совершенства и неспособным достигнуть его одними собственными силами, без благодатной помощи Бога.

В состав идеала абсолютного совершенства входит любовь ко всякому добру и всякому достоинству всех существ. Кто увлечен этим идеалом, тот освобожден самим содержанием его от завистливого сравнения себя с другими людьми и, следовательно, от комплекса малоценности.

Бывают гордецы,  в особенности среди богоборцев, считающие свою гордость достоинством. У нас, людей, почти нет средств помочь им, кроме разве приемов, побуждающих их наблюдать гордость других людей и, таким образом, опознать отрицательные стороны ее.

(«Условия абсолютного добра. Основы этики», Н.О.Лосский).

***

НЕ ПРЕЗИРАЙ, СТОЯЩИХ НИЖЕ ТЕБЯ.

Не презирай, стоящих ниже тебя.

                   (Клеобул).

В человеческой природе нет свойства более отвратительного, чем пренебрежение. Как нет и свойства, которое с большей убедительностью свидетельствовало бы о дурных наклонностях. Добронравие и презрение к людям между собой не уживутся. То, что вызывает презрение у человека злого, у человека достойного и добропорядочного вызовет совсем другие чувства. У такого человека порочность и безнравственность вызовут ненависть и отвращение, слабость и глупость – сострадание; как бы люди себя ни вели, презрения к ним он не испытает.

Каким бы отталкивающим это свойство, представляющее собой смесь гордыни и злонравия, если рассматривать его с точки зрения серьезного Гераклита, не казалось, оно покажется ничуть не менее абсурдным и смехотворным и приверженцам смеющегося Демокрита – особенно если учесть, что чем человек низменнее и подлее, тем с большим презрением он относится к себе подобным. А потому можно сказать, что самые презирающие – это самые презренные люди на свете…

Карета лорда Сквондерфилда в сопровождении кортежа поравнялась с фаэтоном портного Мозеса Бакрема. «Видали! – процедил лорд с выражением величайшего презрения. – Это прохвост Бакрем со своей толстухой женой. Едет, надо полагать в свое загородное имение; у таких, как он и поместье в наличии и выезд. А еще эти негодяи жалуются, что дела у них не идут!» Не успевает Бакрем придти в себя от страха, что его сметет с дороги кортеж лорда, как, повернувшись к жене, восклицает: «Хорошенькое дело, черт возьми! Спасу нет от этих толстосумов: ездят в своих золоченых каретах, купленных на чужие деньги!  Смотри, дорогая, какую карету да лошадей заимел, а с честным портным никак расплатиться не может. Задолжал мне больше полутора тысяч. Как же я презираю этих лордов!»

Кого больше всего презирает блестящий щеголь? – Бедного студента. А бедный студент? – Натурально, блестящего щеголя. Философ и толпа; человек дела и повеса; красота и ум; ханжа и развратник; скряга и мот. Все это примеры обоюдного презрения.

Презрительное отношение к людям присуще всякому мелочному, низкому человеку, какое бы положение в обществе он не занимал; и наоборот, человеку отзывчивому и великодушному презрение не свойственно, будь он лордом или простым крестьянином. Вот почему я очень обрадовался, когда один мальчишка, чистильщик сапог, попенял другому за то, что тот презрительно отозвался об одном из нынешних городских щеголей. «Напрасно ты его так презираешь, Джек, - сказал честный парень. – Все мы одним Господом созданы по Его образу и подобию».

Завершу этот очерк историей, которую мне поведал  один джентльмен, заверив, что все рассказанное  - чистая правда. Он ехал по городу в карете, и путь ему преградили две или три телеги, сгрудившиеся, как водится, посреди улицы. Подъехав, он увидел чумазого парня, который спрыгнул с телеги с мусором и несколько раз у него на глазах стеганул кнутом другого парня, такого же чумазого, приговаривая: «Будешь, черт побери, знать, как вести себя с вышестоящими!» Мой знакомый терялся в догадках, кто же в таком случае мог быть избиваемый, пока, наконец,  не обнаружил, что в повозку несчастного впряжена не лошадь, а пара ослов.

(Генри Филдинг   «Памфлеты из журнала «Ковент-Гарден»).

 УБИЙСТВО.

КАК ИЗ КАЗНИ УСТРАИВАЮТ ЗРЕЛИЩЕ.

Мистер Х., голосовавший вместе с мистером Эвартом за отмену смертной казни, предложил мне пойти с ним смотреть, как будут вешать Курвуазье, - ему было интересно, какое впечатление произведет казнь на зрителей.

(Франсуа Бенжамен Курвуазье – лакей, убивший и ограбивший своего хозяина лорда Уильяма Рассела; повешен 6 июня 1840 г.).

«Мир праху его, он умер, как подлец». Это звучит вполне великодушно и разумно. Но в самом деле, умер ли он подлецом? Неужели же достаточно двух недель после вынесения приговора, чтобы преступник мог раскаяться? Разве не вправе человек требовать еще неделю, еще полгода, чтобы искренне почувствовать свою вину перед тем, кто принял смерть ради всех нас? Именно ради всех, и пусть это помнят, а не только ради господ судей, присяжных, шерифов или ради палача, который тянет за ноги осужденного, но и ради этого самого осужденного, какой бы он ни был убийца и преступник и которого мы убиваем за его преступление. Но разве мы хотим убить его душу и тело? Боже избави! Судья в черной шапочке усердно молится, чтобы небо смилостивилось над осужденным; но при этом он должен быть готов к тому, что в понедельник утром его повесят.

Но убийство – такое чудовищное злодеяние (тут-то и возникает дилемма), что если человек убил человека, то он должен и сам быть убит. Это естественно, что бы там ни говорили безмозглые филантропы. Убей человека, и ты, в свою очередь, должен быть убитым, - это непреложное sequitur*. Можете хоть целый год рассуждать на эту тему, вам все равно будут повторять, что это естественно,  а следовательно, закономерно. Кровь за кровь.

Но так ли это? Систему возмездия можно распространять ad infinitum**, - око за око, зуб за зуб, как гласит древний закон Моисея. Но почему (не говоря уже о том, что этот закон отменен Высшей властью), если вы лишаетесь глаза, ваш противник то же должен потерять глаз? По какому праву? А ведь это так же естественно, как приговорить человека к смертной казни, и основано на том же самом чувстве. Но, зная, что мстить не только нехорошо, но и бесполезно, мы отказались от мести во всех менее существенных случаях, и только там, где речь идет о жизни и смерти, мы еще применяем ее вопреки рассудку и христианскому учению.

Честно признаюсь, что в то утро я покинул Сноу-Хилл, испытывая отвращение к убийству, к убийству, которое было совершено у меня на глазах.

*Следствие (лат).

** До бесконечности (лат).

Публичные казни были отменены в Англии в 1872г.

                                                                              (Уильям Теккерей   «Как из казни устраивают зрелище»).


ВОРОВСТВО

ХУЛИГАН (из книги  «Путешествия по неторговым делам»).

О чем довелось мне прочесть в лондонских газетах в начале сентября нынешнего года?  О том, что Полиция «сумела наконец изловить двух членов печально знаменитой шайки Хулиганов, долгое время наводнявших улицу Ватерлоо». Да неужели?

Многочисленность и дерзость Хулиганов следует в значительной мере приписать тому, что Суд и Полиция оберегают сословие Хулиганов чуть ли не так, как в заповедниках охраняют куропаток. Почему вообще оставлять на свободе завзятого Вора и Хулигана? Ведь он никогда не пользуется своей свободой для какой-либо иной цели, кроме насилия и грабежа; ведь по выходе из тюрьмы он ни одного дня не работал и никогда работать не будет. Как заведомый, завзятый Вор, он всегда заслуживает трех месяцев тюрьмы. Выйдя оттуда, он остается все тем же завзятым Вором, как и тогда, когда садился туда. Вот и отправьте его обратно в тюрьму.  «Боже милосердный!  - воскликнет Общество охраны дерзких Хулиганов. – Но ведь это равносильно приговору к пожизненному заключению!»  Именно этого я и добиваюсь. Я требую, чтобы Хулигану не позволяли мешать ни мне, ни другим порядочным людям. Я требую, чтобы Хулигана заставили трудиться – колоть дрова и таскать воду на благо общества, вместо того, чтобы колотить подданных ее величества и вытаскивать у них из карманов часы. А если это требование сочтут неразумным, тогда еще неразумнее будет выглядеть обращенное ко мне требование платить налоги, которое окажется не чем иным, как вымогательством и несправедливостью.

Нетрудно заметить, что Вора и Хулигана я рассматриваю как одно лицо. Я поступаю так, зная, что в громадном большинстве случаев обе эти профессии практикуются одним и тем же  лицом, о чем известно также и Полиции.

Последствия этой привычки  к созерцанию со стороны администрации – привычки, которой следовало бы скорее ожидать от отшельника, а не от полицейской системы – знакомы всем. Хулиган становится одной из прочных основ нашего государства. Дела и успехи Хулиганов игриво именуемых Озорниками (словно они не более чем любители грубоватых шуток), широко освещаются в печати… Хорошо известно, что повсюду, где собираются честные люди, вполне можно рассчитывать на  уважение к закону и порядку и на решимость пресечь беззаконие и беспорядок.

  (Чарльз Диккенс).

***

РАССКАЗЫ ВЕРУЮЩИХ

(Из писем читателей «Комсомольской правды» и из книги «Современные чудеса святителя Николая, составленной по материалам газеты «Правило веры»).

Эта попытка ограбления поставила милицию в тупик. Приехав по вызову хозяев в один из домов, который вор открыл, подобрав шифр к сверхсложному импортному замку, «оперы» не обнаружили ни единой пропажи. Что же остановило грабителя? На этот вопрос ответил сам рецидивист, явившийся с повинной в кабинет следователя. Он признался во многих совершенных кражах и в  одной не совершенной. А произошло это так: преступник уже начал складывать в сумку различные ценные вещички, как вдруг почувствовал, что на него будто бы кто-то смотрит.  Оглянулся: на него смотрел с иконы Николай Угодник. А затем трижды, как уверяет Сергей С., погрозил пальцем. «И тут я себе сказал: все Серега, с воровством завязывай». (А. Горин. Воркута).

 

ЗЛОБА.

ЗЛОЕ СЛОВО (христианская притча).

Жил-был один вспыльчивый и несдержанный человек. Однажды отец дал ему мешочек с гвоздями и наказал каждый раз, когда он не сдержит своего гнева, вбивать в столб забора один гвоздь. В первый день в забор было вбито несколько десятков гвоздей. На другой неделе молодой человек научился сдерживать себя, и с каждым днем число забиваемых в столб  гвоздей  стало уменьшаться. Юноша понял, что контролировать свою вспыльчивость легче, чем вбивать гвозди. Наконец, пришел день, когда он ни разу не потерял самообладания. Он рассказал об этом отцу, и тот сказал, что с этого дня каждый раз, когда сыну удастся сдержать свой гнев, он может вытаскивать из столба по одному гвоздю. Шло время. И настал день, когда юноша сказал отцу, что в столбе не осталось ни одного гвоздя. Тогда отец взял сына за руку и подвел к забору:

- Ты неплохо справился, но ты ВИДИШЬ, СКОЛЬКО В СТОЛБЕ ДЫР? Он уже никогда не будет таким, как прежде. Когда говоришь человеку что-нибудь злое, у него в душе остается, такой же шрам, как эти дыры.

***

ЛУКОВКА. 

Жила-была одна баба злющая-презлющая и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить,  чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог, возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе. Протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и начала она их ногами брыкать: «Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша». Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошел.

(Ф.М. Достоевский, «Братья Карамазовы»).

ЧРЕВОУГОДИЕ.

О ЧРЕВОУГОДИИ.

Восемь страстей связаны друг с другом, как звенья цепи, которой диавол оковывает людей и влечет за собой, как победитель пленников… Первое звено этой цепи – чревоугодие. Многим людям оно кажется невинной слабостью, не внушающей особого опасения, тем более, что последствия этого греха проявляются, как струпья проказы, не сразу, а спустя годы.

Чревоугодие уродует человека. При виде чревоугодника невольно вспоминается рынок, где висят окровавленные туши животных, привезенных с бойни.  Кажется, что тело чревоугодника висит на его костях, как ободранные туши на железных крюках. Чрево, отяжелевшее от пищи, погружает ум в мрачную дремоту, делает его ленивым и тупым. Чревоугодник не может глубоко мыслить и рассуждать о духовном. Его чрево, как свинцовая гиря, тянет оземленую душу вниз.  Особенно остро такой человек ощущает свою немощь во время молитвы. Ум не может войти в молитвенные слова, как тупой нож -  резать хлеб.  В этом смысле чревоугодие – постоянное предательство своей молитвы. Следует отметить, что чревоугодие  помрачает так же интеллектуальные и творческие силы человека… Есть грехи, родственные чревоугодию, например, трапеза без молитвы, ропот на пищу, злоупотребление алкоголем, непристойные шутки, сквернословие, брань, споры и ссоры во время еды. На такие застолья слетаются бесы, как мухи на мед, и оскверняют невидимыми нечистотами пищу.

(Архимандрит Рафаил (Карелин)).

РЫБНАЯ ЛАВКА. (Н.Заболоцкий).

И вот, забыв людей коварство,
Вступаем мы в иное царство.

Тут тело розовой севрюги,
Прекраснейшей из всех севрюг,
Висело, вытянувши руки,
Хвостом прицеплено на крюк.
Под ней кета пылала мясом,
Угри, подобные колбасам,
В копченой пышности и лени
Дымились, подогнув колени,
И среди них, как желтый клык,
Сиял на брюхе царь-балык.

О самодержец пышный брюха,
Кишечный бог и властелин,
Руководитель тайный духа
И помыслов архитриклин!
Хочу тебя! Отдайся мне!
Дай жрать тебя до самой глотки!
Мой рот трепещет, весь в огне,
Кишки дрожат, как готтентотки.
Желудок, в страсти напряжен,
Голодный сок струями точит,
То вытянется, как дракон,
То вновь  сожмется что есть мочи,
Слюна, клубясь, во рту бормочет,
И сжаты челюсти вдвойне…
Хочу тебя! Отдайся мне!

ЛЕНЬ.

ЛЕНЬ ДА ОТЕТЬ (сказка Степана Писахова).

Жили – были Лень да Отеть. Про Лень все знают: кто от других слыхал, кто встречался, кто и знается и дружбу ведет. Лень – она прилипчива:  в ногах путается, руки связыват, а если голову обхватит, спать повалит. Отеть Лени ленивей была.

День был легкий, солнышко пригревало, ветерком обдувало. Лежали под яблоней Лень да Отеть.  Яблоки спелы, румянятся и над самыми головами висят. Лень и говорит:

- Кабы яблоко упало мне в рот, я бы съела.

Отеть говорит:

- Лень, как тебе говорить-то не лень?

Упали яблоки Лени и Отети в рот. Лень стала зубами двигать тихо, с передышкой, а съела-таки яблоко. Отеть говорит:

- Лень, как тебе зубами-то двигать не лень?

Надвинулась темная туча, молнья ударила в яблоню. Загорелась яблоня большим огнем. Жарко стало. Лень и говорит:

- Отеть,  сшевелимся от огня. Как жар не будет доставать, будет только тепло доходить, мы и остановимся.

Стала Лень чуть шевелить себя, далеконько сшевелилась. Отеть говорит:

- Лень, как тебе себя шевелить-то не лень?

Так Отеть голодом да огнем себя извела. Стали люди учиться, хоть и с леностью, а учиться. Стали работать уметь, хоть и с ленью, а работать…

А как Лень изживем – счастливо заживем.

ОТЧАЯНИЕ.

ВСТРЕЧА НА МОСТУ     (По В. Марцинковскому).

Однажды русский путешественник увидел в Париже на мосту юношу, который явно собирался броситься в реку, чтобы покончить с собой. Путешественник, проходя мимо юноши, вдруг остановился и задал крайне неуместный вопрос: «Скажите, у Вас, может быть, есть с собою деньги?» Ошарашенный кандидат в самоубийцы ответил:

- Да, есть…

- Но, кажется, они Вам больше не пригодятся?

- Пожалуй…

- А раз так, то, может быть, Вы отложите Ваше решение на несколько минут. Вот в том квартале живут очень бедные люди, и Ваши деньги им отнюдь не помешали бы. Мог бы я попросить Вас прежде сходить туда и найти кого-нибудь, чтобы отдать ему уже ненужные Вам деньги?

Юноша согласился. Он ушел и на мост больше не вернулся. В тот момент, когда он отдал свой кошелек, его сердце осветила радость большая, чем у тех, кто принял его дар. Он понял смысл своей жизни.

ПОХОТЬ.

Между тем народ по ту сторону барьера предавался чувственному опьянению, которое охватило всех при появлении Гренуя. Тот, кто при виде его испытал лишь сострадание и умиление, теперь преисполнился вожделения, тот, кто испытал изумление и влечение, дошел до экстаза. Человек в голубой куртке предстал перед всеми самым прекрасным, самым привлекательным и самым совершенным существом, какое они могли только вообразить; монахиням он казался Спасителем во плоти, поклонникам сатаны – сияющим князем тьмы, людям просвещенным – Высшим Существом, девицам – сказочным принцем, мужчинам – идеальным образом их самих. Все чувствовали себя так, словно он угадал и нащупал у них самое чувствительное место, поразил их прямо в эротический центр…

В результате запланированная казнь омерзительнейшего преступника своего времени превратилась в величайшую вакханалию, какую видел мир со второго века от Рождества Христова: благонравные женщины раздирали на себе блузы, с истерическими криками обнажали грудь, высоко задрав юбки, кидались на землю. Мужчины с безумными взглядами, спотыкаясь, блуждали по этому полю сладострастно распростертой плоти, дрожащими пальцами…  совокуплялись в самых немыслимых положениях и сочетаниях:  старец с невинной девушкой, поденщик с супругой адвоката, мальчишка-подмастерье с монахиней, иезуит с франкмасонкой – все вперемешку, кому с кем придется. Воздух отяжелел от сладкого потного запаха похоти и наполнился криками, хрюканьем и стонами десяти тысяч бестий. Это был ад.

Гренуй стоял и улыбался.  Более того, людям, которые его видели, казалось, что он улыбается самой невинной, самой ласковой, самой очаровательной и одновременно самой неотразимой улыбкой в мире. Но в действительности не улыбка, а гадкая, циничная ухмылка змеилась на его губах, отражая весь его триумф и все его презрение…То, чего он всегда так страстно желал, а именно  чтобы его любили другие люди, в момент успеха стало ему невыносимо, ибо сам он не любил их, он их ненавидел. И внезапно он понял, что никогда не найдет удовлетворения в любви, но лишь в ненависти своей к людям и людей – к себе.

Но ненависть его к людям не получала отклика.  Чем больше он ненавидел их  в это мгновение, тем больше они его боготворили, ибо ничто в нем не воспринималось ими, как истина, кроме присвоенной ауры, кроме ароматической маски, краденого благоухания, а оно в самом деле было достойно обожествления.

Теперь он был бы рад всех их стереть с лица земли, этих тупых, вонючих, эротизированных людишек…

Жители Граса проснулись в ужасном похмелье. Даже те, кто не пил, чувствовали свинцовую тяжесть в голове, рези в желудке, тошноту и дурноту. На площади средь бела дня, при всем честном народе скромные крестьяне разыскивали одежду, сорванную с себя в возбуждении оргии, благонравные женщины разыскивали мужей и детей, совершенно чужие друг другу люди в ужасе высвобождались из интимнейших объятий, знакомые, соседи, супруги вдруг публично оказались друг перед другом в самой мучительной наготе.

Многим это показалось столь жутким, столь необъяснимым и совершенно несовместимым с их собственными моральными представлениями, что они буквально в тот миг, когда оно произошло,  выключили его из памяти, а потому и позже в самом деле не могли о нем вспомнить. Другие, не столь суверенно владевшие своим аппаратом восприятия, пытались не видеть, не слышать, и не думать, что было не так-то просто, ибо позор был слишком очевидным и публичным. Те, кто нашел свои причиндалы и своих ближних, постарались как можно скорее скрыться с места происшествия. К полудню площадь опустела, словно ее вымели метлой.

(П. Зюскинд  «Парфюмер. История одного убийцы»).

 СРЕБРОЛЮБИЕ

Войдя в комнату умирающего, я, к удивлению своему, увидел, что он стоит на коленях у камина, хотя там не было огня, а только большая куча золы…

- Старый друг мой, –  сказал я. - Вам холодно!

- Мне вовсе не холодно, -  сказал он. Я ухожу, голубчик…

Мне вдруг почудилось, будто по всей комнате золото катится, и я встал, чтобы подобрать его. Куда ж теперь все мое добро пойдет?  Казне я его не оставлю; я завещание написал…

Я тебя душеприказчиком назначил. Бери тут все, что хочешь, кушай – еды у меня много. Паштеты из гусиной печенки есть, мешки кофе, сахару. Ложки есть золотые. Возьми для своей жены сервиз работы  Одио. А кому же бриллианты? Ты нюхаешь табак, голубчик? У меня много табака, разных сортов. Продай его в Гамбург, там в полтора раза дороже дадут. Да, все  у меня есть, и со всем надо расстаться. Ну, ну, папаша Гобсек, не трусь, будь верен себе…

- Молодцом рассчитался, старый сквалыга!  - по-солдатски отчеканил инвалид.

А у меня все еще звучало в ушах фантастическое перечисление богатств, которое я слышал от умершего, и я невольно посмотрел на кучу золы в камине, увидев, что к ней устремлены его застывшие глаза.  Величина этой кучи поразила меня. Я взял каминные щипцы и, сунув их в золу, наткнулся на что-то твердое, - там лежала груда золота и серебра, вероятно, его доходы за время болезни. У него уже не было сил припрятать их получше, а недоверчивость не позволяла отослать все это в банк.

Вспомнив поразившие меня последние слова Гобсека и то, что мне говорила привратница, я взял ключи от комнат обоих этажей и решил осмотреть их. В первой же комнате, которую я отпер, я нашел объяснение его речам, казавшимся мне бессмысленными, и увидел, до чего может дойти скупость, превратившаяся в безотчетную, лишенную всякой логики страсть…

В комнате, смежной со спальней покойного, действительно оказались и гниющие паштеты, и груды всевозможных припасов, даже устрицы и рыба, покрывшаяся пухлой плесенью. Я чуть не задохнулся от смрада, в котором слились всякие зловонные запахи. Все кишело червями и насекомыми. Подношения, полученные недавно, лежали вперемешку с ящиками различных размеров, с цибиками чаю и мешками кофе. На камине в серебряной суповой миске хранились накладные различных грузов, прибывших на его имя в портовые склады Гавра: тюков хлопка, ящиков сахара, бочонков рома, кофе, индиго, табака – целого базара колониальных товаров!  Комнату загромождала дорогая мебель, серебряная утварь, лампы, картины, вазы, книги, превосходные гравюры без рам, свернутые трубкой, и самые разнообразные редкости. Возможно, что не вся эта груда ценных вещей состояла из подарков – многие из них, вероятно, были невыкупленными закладами. Я видел там ларчики с драгоценностями, украшенные гербами и вензелями, прекрасные камчатные скатерти и салфетки, дорогое оружие, но без клейма…

Вернувшись в спальню умершего, я нашел на его письменном столе разгадку постепенного скопления всех этих богатств. Под пресс-папье лежала переписка Гобсека с торговцами, которым он обычно продавал подарки своих клиентов. Но оттого ли, что купцы не раз оказывались жертвами уловок Гобсека, или оттого, что он слишком дорого запрашивал за съестные припасы и за вещи, ни одна сделка не состоялась. Он не желал продавать накопившуюся у него снедь в магазин Шеве, потому, что Шеве требовал  тридцатипроцентной скидки. Он торговался из-за нескольких франков, а в это время товар портился. Серебро не было продано, потому что Гобсек отказывался взять на себя расходы по доставке. Мешки кофе залежались, так как он не желал скинуть на утруску.

Словом, каждый предмет  сделки служил ему поводом для бесконечных споров – несомненный признак, что он уже впал в детство и проявлял то дикое упрямство, что развивается у всех стариков, одержимых какой- либо страстью, пережившей у них разум.

И я задал себе тот же вопрос, который слышал от него: кому же достанется все это богатство?..Вспомнив, какие странные сведения он дал мне о своей единственной наследнице, я понял, что мне придется вести розыски во всяких злачных местах Парижа и отдать огромное богатство  в руки какой-то непотребной женщины.

(Оноре де Бальзак «Гобсек»).

***

ПУТИ ДОБРА И ЗЛА. («Оправдание добра» Соловьев В.С.).

Много странного и диковинного приходилось мне видать, но двух предметов не встречал я в природе: достоверно-законченного праведника, достоверно-законченного злодея. Я вовсе не желаю проповедовать добродетель и обличать порок: считаю это для простого смертного занятием не только праздным, но и безнравственным, потому что оно предполагает несправедливое и горделивое притязание быть лучше других.

Важны для нас не частные, хотя бы самые сильные уклонения от правого пути, а лишь общий, решительный и решающий выбор между двумя нравственными дорогами, когда он совершается с полною и ясною сознательностью.

Между этими двумя принципиальными путями иные хотят отыскать еще какой-то – ни добрый, ни злой, а натуральный или животный. От этой дилеммы, от окончательного выбора между двумя путями – добра и зла, - человек ни в каком случае избавиться не может.  Мы решили, положим, выбрать третий путь, животный, который ни добр, ни зол, а только натурален. Но ведь он таков именно только для животных и именно только потому, что животные ничего не решают и не выбирают сами между этим путем и каким-нибудь другим, а идут пассивно по тому единственному, на который они поставлены чуждою им силой.

А когда человек активно решает идти путем нравственной пассивности, то он явным образом лжет, творит неправду и беззаконие и вступает, очевидно, не на животный путь, а на тот (один из двух человеческих путей), который если не в начале, то в конце оказывается путем вечного зла и смерти.

Быть животным сознательный человек не может; волей-неволей приходится ему выбирать между двумя путями: или становиться выше и лучше своей данной материальной основы, или становиться ниже и хуже животного. А собственно человеческое, неотъемлемое у него, заключается не в том, чем он становится, а в том, что он становится.

 

ЭТИКА ЛЮБВИ. (Н.О.Лосский, Избранные труды).

Этика есть наука о нравственном добре и зле и об осуществлении его в поведении человека. Она исследует конечную цель жизни человека и поведения его,  поскольку оно ведет к достижению этой цели или отклонению от нее. Усмотрение положительных ценностей и даже одобрение их вовсе не ведет за собой осуществление их: «Вижу лучшее и одобряю его, но следую худшему», - говорит Медея в «Метаморфозах» Овидия.

Человеческая личность, говорит Вл.Соловьев, отрицательно безусловна, т.е. «не хочет и не может удовлетвориться никаким условным ограниченным содержанием»; мало того, продолжает Соловьев, она способна осознать истину, что «может достигнуть и положительной безусловности», именно «может обладать вселенским содержанием «полнотою бытия» (Чтения о Богочеловечестве. Гл. III. С.23).

Абсолютная полнота бытия есть осуществленное единство всех согласимых друг с другом содержаний бытия. Этот принцип, согласно Лейбницу, лежит в основе нашего мира как лучшего из возможных миров.

Абсолютно целостное единство деятельности нескольких лиц есть соборное творчество. В идеальной форме оно возможно не иначе как на основе совершенной любви друг к другу участвующих в нем лиц, обладающих индивидуальным своеобразием, и притом совершенным, т.е. содержащих в себе и осуществляющих только абсолютные ценности.

 «Абсолютная положительная ценность есть ценность, сама в себе, безусловно оправданная (самоценность), следовательно имеющая характер добра в любом отношении и для любого субъекта; не только сама по себе она всегда есть добро, но и следствия из нее никогда не содержат зла». (Лосский Н. Ценность и бытие. Гл. III.)

Все необходимые аспекты абсолютной полноты бытия, любовь, красота, истина и т.п., тоже суть абсолютные самоценности, но, будучи лишь сторонами целого, они суть частичные абсолютные ценности.

Кроме того, человек в своем земном бытии, полном несовершенств, дорожит также ценностями относительными, т.е. такими, которые в отношении к одним существам суть добро, а в отношении к другим – зло.

Громадное большинство наших поступков направлено на достижение таких лишь относительных благ: завоевание крепости на войне есть положительная ценность для победителя и отрицательная ценность для побежденного, любовь Анны Карениной к Вронскому есть добро для Вронского и зло для Каренина и т.п. Относительная ценность очень часто бывает для самого того существа, которое гонится за нею, добром в одном отношении и злом в других отношениях; напр., связь с Анной Карениной была для Вронского положительною ценностью, пока он любил ее, но  уже и в то время она была для него злом, т.е. отрицательною ценностью, поскольку вредила его общественному положению.

Высшая степень совершенства личности существует в том случае, если она, согласно заповеди Христа, живет любовью к Богу, большею, чем к себе, и любовью ко всем остальным людям, равною любви к себе. Иными словами, вполне совершенна та личность, которая любит лишь абсолютные ценности,  способные удовлетворять все существа и идущие на пользу всем. Такие лица суть члены Царства Божия: они удостоены обожения по благодати, т.е. возводятся Богом на степень такой близости к себе, что участвуют в полноте его бытия и причастны всем его совершенствам, как если бы стали богами, сынами Божьими.

Задача правильной жизни, стоящая перед ограниченным тварным существом, - достигнуть полноты жизни и осуществить царство совершенного добра, столь грандиозна, что осуществление возможно только под непосредственным руководством Самого Господа Бога. Сущность христианства заключается именно в признании этой истины и выражении ее в форме учения о Богочеловеке Иисусе Христе…

Почему же  Бог сотворил личность только как сверхкачественную силу, а индивидуальное поведение ее созерцает как ее возможный путь, а не сотворил как ее сущность? Ответ на этот вопрос ясен: если бы Бог сотворил как действительное бытие, не сверхкачественную силу личности, а саму конкретную индивидуальность ее, то тогда она была бы не самостоятельным существом, обладающим своей собственной жизнью, - а только явлением жизни Самого Бога.

Поведение  всякого деятеля, таким образом, оказывается ничем не вынужденным – ни внешними условиями, ни внутренним свойством деятеля: оно есть свободный творческий акт его. Всякий поступок есть целестремительный акт, предпринимаемый ради осуществления какой-либо ценности на основании любви к ней и предпочтения ее другим ценностям.

Защищаемая мною [Н.Лосский] теория может быть названа христианскою теономною (заповеданною Богом) этикой любви. Согласно теономной этике, опыт содержит в себе только поводы для осознания объективной ценности предметов или еще более усиливает препятствия для направления внимания на них; в случае осознания высших ценностей возникают высшие формы поведения, именно сознание долженствования осуществлять их и свободное следование этому долженствованию или неисполнение его. В случае неисполнения долга возникает специфическая форма недовольства собою, укоры совести.

Несмотря на множественность кодексов морали, этика может установить единство цели поведения всех существ и единую систему ценностей. Эта единая цель именно абсолютная полнота бытия в Царстве Божием.

Правильный выбор линии поведения определяется не только рангом ценностей, подлежащих реализации, но еще и силою ценностей. Учение о различии ранга и силы ценностей разработано Н.Гартманом в его «Этике». Оно состоит в указании на то, что высшие ценности зависимы от низших: например научная деятельность, художественное творчество, героическая защита отечества на войне и т.п. зависит от телесного здоровья, питания и т.п.  Что же касается силы ценности, она определяется тягостью зла, возникающего в случае неосуществления ее: так недостаток пищи может привести к болезни…

Знание моральных норм народа еще не дает достаточных сведений о его нравственном сознании; нормы говорит М.Шелер, суть не основные факты нравственной жизни; глубже норм лежат ценности, во имя которых вырабатываются нормы. Бывают случаи, когда приходится для осуществления одной и той же ценности рекомендовать одним лицам одну норму, а другим – другую, прямо противоположную ей, в зависимости от различия их характеров или от противоположности обстановки.

Повеление: «Люби ближнего, как самого себя» - имеет в виду лиц, склонных к эгоцентризму; но бывают люди совершенно иного душевного склада, совершенно забывающие о себе; к ним должно быть направлено повеление: «Старайся сам выработать в себе какое-либо содержание, чтобы иметь возможность другим дать нечто», согласно афоризму Гете: «Когда роза украшает сама себя, она украшает вместе с тем сад».

Как бы ни расходились между собою нравственные правила, которым следуют разные народы, эпохи и отдельные лица, все же они могут быть поняты как различные ступени восхождения к одной и той же цели  или (в худшем случае)  как боковые уклонения на различных извилистых линиях развития, чаще всего обусловленных различными видами столкновения ранга и силы ценностей, ведущих, однако, вверх по направлению к одной и той же области бытия и ценностей, к порогу Царства Божия.

Приходится признать, что в нашем психоматериальном царстве бытия даже и лучшие поступки содержат только частичное добро; ниже этого уровня стоят уже поступки, считаемые нередко похвальными,  а в действительности представляющие собою выбор из двух зол меньшего. Зло, хотя бы и меньшее, все же остается злом, и потому нельзя не согласиться с Н.А.Бердяевым, который эпиграфом к своей книге, носящей название «Назначение человека», взял слова из записной книжки Гоголя: «Грусть от того, что не видишь добра в добре»…

 

***

«ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ТЕ, КОТОРЫЕ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО ОНИ ТАКОВЫ…»

(Н.О.Лосский, «Условия абсолютного добра»).

Системы этики, учитывающие при нравственной оценке лишь мотивы поведения, именно субъективную сторону его: корыстность, бескорыстие и т.п. односторонни…

Субъективное сознание чистоты намерения, свободы от всякого личного расчета, даже проявление жертвенности при совершении поступка вовсе не гарантирует еще нравственного совершенства его. Якобинцы, инквизиторы, большевики, совершая бесчисленные убийства и жестокости, пытаются оправдать свои поступки великими благами и принципами, за которые они борются. И в самом деле, многие из них были воодушевлены пламенной любовью к подлинным объективным ценностям…

Фанатик ставит отвлеченную идею, теорию, проект реформ выше живого человека и потому способен убивать, насиловать, коверкать жизнь людей ради осуществления своего идеала. Сухость, замкнутость в себе, неспособность любить живую конкретную индивидуальность ближнего есть обыкновенный спутник гордыни, ведущий к фанатизму…

Когда Жан Вальжан (в «Отверженных» Виктора Гюго) украл подсвечники у епископа Бьенвеню и епископ подарил их ему, достоинство поступка монсиньора Бьенвеню состояло в любовном видении чужой души и  открытии способа преобразить ее.  Здесь прозорливость святого человека, отказ от своих прав, вся совокупность субъективных актов не может быть ни описана, ни помышлена без тех объективных содержаний и ценностей, на которые она направлена…

Чрезмерная забота о субъективной стороне поведения, перенесение центра тяжести на свой внутренний мир, например сосредоточение внимания только на любимом существе, легко может привести к тому нравственному извращению, которое называется фарисейством. Оно состоит в том, что человек делает «добро ради добра», а не из живой любви к человеку; он сосредоточивает внимание не столько на любимом или вызывающем сострадание существе, сколько на том, чтобы я был «добр», «праведен», «справедлив».

По мнению Шелера, к этому недостатку была близка, по-видимому, этика Канта, поскольку он утверждал, что истинно добр в нравственном смысле тот человек, который, например, при оказании помощи заинтересован не в действительности чужого блага, а в том, чтобы исполнить свой долг.

К области фарисеизма Шелер относит также все теории нравственности, согласно которым должно жить и действовать так, чтобы при самообсуждении своего поведения иметь возможность выдержать это испытание, иметь право уважать себя и т.п. Здесь, говорит он, подлинное нравственное хотение и бытие подменяется «желанием, чтобы интеллектуальный образ, в котором мы представляем себя, был хорош». Это та разновидность фарисеизма, которую мы называем «самооправданность».

 

«В противоположность тому, кто чувствует себя оправданным, человек подлинно смиренный, наоборот, боится своего «образа» как «доброго», и в этой  своей боязни он действительно добр».

Шелер при этом вовсе не отрицает того, что правило «Поступай так, чтобы ты мог уважать себя» - может иметь хороший смысл именно в том случае, если уважение к себе и суждение «я хорош» есть не цель хотения, а следствие правильного поведения. «Лучшие люди те, которые не знают, что они таковы».

***

«Я ПОЛУЧИЛ ТО, ЧЕГО ЗАСЛУЖИВАЮ…»  (Н.О.Лосский, Избранные труды).

«Inquietum est cor nostrum, donec requiescat in Te, Domine» («Беспокойно сердце наше, пока не найдет покоя в Тебе, Господи»), - говорит  Св. Августин.

«Ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы…» (Ф.Достоевский «Братья Карамазовы»).

«В физическом мире, - говорит Киреевский, - каждое существо живет и поддерживается только разрушением других;  в духовном мире созидание каждой личности созидает всех, и жизнью всех дышит каждый».

В философии широко распространено учение о том, что существует три вида зла: метафизическое, нравственное и физическое зло. Под метафизическим злом разумеется ограниченность тварных существ; нравственным злом называется грех, т.е. нарушение нравственных норм; под физическим злом разумеются физические страдания и несовершенства. Об этом  учении следует заметить, что метафизического первозданного зла не существует: ограниченность тварных существ не есть зло и не связана необходимо со злом..,  существует еще, кроме нравственного и физического, различные виды зла душевной жизни, существует социальное зло, существует сатанинское зло, и вообще в каждой ступени бытия, творимого мировыми деятелями, возможны своеобразные виды зла.

Зла нет в сотворенной Богом первозданной сущности мира. Когда же и где возникает оно? Конечная цель жизни есть абсолютная полнота бытия существ, достойных обожения. Основное условие достойности обожения выражено в двух заповедях Христа о любви к Богу и к ближнему. Следствием этой любви является правильное отношение ко всем ценностям соответственно их рангу…

Такая чрезмерная любовь к себе, предпочтение себя другим личностям есть нарушение ранга ценностей; она есть первичное, основное нравственное зло, грехопадение тварного существа. Все остальные виды зла, все несовершенства в мире суть следствие этого основного нравственного зла себялюбия, эгоизма… личность, предпочитающая себя Богу и другим личностям, совершает акт свободы, приобретающий характер произвола

В нашем царстве существует частичная зависимость высшего от низшего: стоит, напр., прекратить питание тела, и оно ослабеет настолько, что религиозная деятельность, художественное творчество, научные исследования и т.д. станут невозможными. Наоборот, приостановка религиозной деятельности, художественного творчества, научного исследования и т.п. обыкновенно не подрывает физиологических процессов питания тела.

Малая устойчивость высших сложных деятельностей, хрупкость их, непропорциональность между рангом ценности и силою ее, характерные для нашего грешного царства бытия, являются источником нравственных драм в нашей жизни: от достижения высоких духовных целей и высших ценностей приходится отказываться, отдавая свои силы на обеспечение низших потребностей… Такая рабская зависимость наша от низшей природы есть следствие основного нравственного зла себялюбия, создающего обособление и борьбу существ друг с другом.

Большая или меньшая степень раздвоения личности присуща всякому себялюбцу. В самом деле, идеал, бессознательно хранящийся в глубине каждого индивидуума, есть полное осуществление своей индивидуальности в  гармоническом соотношении со всем миром  на основе любви ко всем ценностям, правильно соотнесенным согласно рангу. Цельность личности возможна только при осуществлении этого идеала. Недовольство собою, неудовлетворенность семейною  и общественною жизнью, невозможность найти полное удовлетворение в чем бы то ни было  на земле есть источник истерии и других психоневрозов, а также и настоящих душевных болезней.

«Столь уважая человека…»

Люди, не думающие о величии Божественного добра и сосредоточивающиеся мыслью только на мировом зле,  не отдавая себе отчета в том, что мы сами виновны в возникновении его, хотят, если они горделивы, исправить сотворенный Богом мир и готовы отказаться не только от свободы, но и от  абсолютного добра. В своей легенде «Великий инквизитор» Иван Карамазов [«Братья Карамазовы» Ф.Достоевского] изображает Инквизитора как лицо, считающее человека не способным к свободе и потому не уважающее человека, утверждающее, что идеал жизни, соразмерный силам человека, должен быть понижен…

Он говорит Иисусу Христу: «Столь уважая человека, Ты поступил как бы перестав ему сострадать, потому, что слишком много от него потребовал, - и это кто же, Тот, Который возлюбил его более самого Себя. Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его». Инквизитор утверждает, что прав был «страшный и умный дух», предлагавший обратить камни в хлебы: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, по простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого они боятся и страшатся, - ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы.  А видишь ли сии камни в этой нагой и раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за Тобой побежит человечество, как стадо, послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку свою и прекратятся им хлебы Твои. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами. Ты возразил, что человек жив не единым хлебом».

«Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и плененный Тобою. Вместо твердого  древнего Закона, свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред Собою».

«Ты не сошел со креста, когда кричали Тебе, издеваясь и дразня Тебя: Сойди со креста и уверуем, что это Ты Сын Божий. – Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. ЖАЖДАЛ СВОБОДНОЙ ЛЮБВИ, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут Ты судил о людях слишком высоко, ибо, конечно, они невольники, хотя и созданы бунтовщиками».

Вполне последовательно из этого презрительного понимания природы человека вытекает вывод, что нужно выработать для человека приниженный идеал, не требующий героических усилий, освобождающий от свободного творческого искания абсолютного добра.

«Мы дадим им тихое, смиренное счастье, - говорит Инквизитор, - счастье слабосильных существ, какими они и созданы». «Мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения». «Тихо умрут они, тихо угаснут во имя Твое, и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет, и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то, уж конечно, не для таких, как они».

«Мир, в котором возможно (однако не необходимо) возникновение зла...»

Мир, как бытие, сотворенное Богом и отличное от Бога, может состоять только из существ, наделенных творческою силою, т.е. силою сверхкачественною и, следовательно, свободною. Таким образом,  выбор существует лишь между двумя путями – или вовсе не творить мира, или создать мир, в котором возможно (однако не необходимо) возникновение зла. Всемогущий и всеблагой Бог признал за  благо сотворить мир, хотя, как всеведущий, Он провидел все зло, которое многие тварные существа произведут в мире. Этот акт Божественной мудрости станет нам понятным, если удастся показать, что всякое зло, даже  и самое страшное, невсемогуще, неабсолютно и не лишено смысла.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ БОЖИЯ.

Нам не на кого сваливать вину в зле: мы сами, злоупотребляя своею свободною творческою силою, создаем царство бытия, в котором так много зла. Все первозданное, сотворенное Богом, есть Добро; зло есть вторичная надстройка над добром, произведенная нами самими. Если бы зло причиняло страдания не только нам, но и существам абсолютно невинным, то строение мира было бы крайне несправедливым. В действительности этой несправедливости нет… члены Царства Божия совершенно неуязвимы никакими видами зла, ни душевными, ни телесными: в их характере нет страстей, затронув которые можно причинять страдания, преображенное тело их недоступно никаким повреждениям и смерти.

Лицо, вполне преодолевшее в себе эгоистическое себялюбие, лицо, действительно полюбившее Бога больше себя и все сотворенные  Богом личности, как себя, удостаивается обожения, выходит из круга злых существ и становится членом Царства Божия, где уже не подпадает никаким ударам зла.

Небожители участливо следят за нашей жизнью и творчески оказывают нам содействие  в достижении добра, испытывая глубокое удовлетворение от этой творческой деятельности и не переживая мучений при неполном достижении цели… Они знают, что оказываемая ими помощь может вывести нас из круга зла только при содействии также и нашей свободной воли и эту свободу не может и не хочет нарушить  даже и Сам Господь Бог.

Каждое существо занимает в мире то положение, которое соответствует его страстям и основным наклонностям; насильственное перенесение его в другую среду, объективно более совершенную, было бы для него увеличением его мучений.

Сведенборг рассказывает, что во время одного из его видений у него «явилась мысль: каким образом возможно чтобы благодать Господа допускала бесам вечно оставаться в аду? Только что я это помыслил, как один из ангелов правого предсердия чрезвычайно быстро низринулся в седалищную область великого Сатаны и извлек оттуда, по внушению Господа, одного из самых дурных бесов, чтобы доставить ему небесное блаженство. Но мне было дано видеть, что по мере того, как ангел восходил к небесным сферам, его пленник менял гордое выражение своего лица на страдающее, и тело его чернело; когда же он, несмотря на свое сопротивление, был вовлечен в средние небеса, то с ним сделались страшные конвульсии, он всем своим видом и  движениями показывал, что испытывает величайшие и нестерпимые муки; когда же он приблизился к сердечной области небес, то язык его вышел наружу, как у очень уставшего и жаждущего пса, а глаза лопнули, как от жгучего жара.

И мне сделалось его жаль, и я взмолился Господу, чтобы Он велел ангелу отпустить его, и когда, по соизволению Господа, он был отпущен,  то бросился вниз головою с такой стремительностью, что я мог видеть только, как мелькнули его чрезвычайно черные пятки. И тогда мне было внушено: пребывание кого-нибудь в небесах или в аду зависит не от произвола Божия, а от внутреннего состояния самого существа, и перемещение по чужой воле из ада в небеса было бы также мучительно для перемещаемого, как переселение из небес в ад… И таким образом  понял, что вечность ада для тех, кто находит в нем наслаждение, одинаково соответствует как премудрости, так  и благости Божией».

«Я получил то, чего заслуживаю…».

Как бы печальна ни была наша судьба, какие бы неожиданные и на первый взгляд бессмысленно случайные бедствия ни обрушивались на нашу голову, мы должны отдавать себе отчет в том, что мы сами создали ту несовершенную природу, в которой они возможны, мы сами выработали столь уязвимую душевность и столь доступное ранениям тело; мало того, мы сами вносим зло не только в свою жизнь, но и в жизнь других существ. Поэтому, какое бы бедствие ни пришлось нам переживать, мы должны говорить: «Я получил то, чего заслуживаю».

Среди нас, существ, принадлежащих к царству психоматериального бытия, нет совершенных праведников. Не только дети, но даже величайшие подвижники, пока они живут на земле, не вполне безгрешны. Старец Никодим Святогорец в книге «Невидимая брань» беспощадно вскрывает темную глубину человеческого сердца, в которой таятся хотя бы в виде лишь мимолетных душевных движений чувства самодовольства, гордыни, нелюбовного отношения к людям и т.п.  Развив в себе особенную чуткость к этим видам зла, хотя бы они и не проявлялись наружу в форме поступков, подвижник считает себя тяжким грешником: он знает, что малейшая искра зла, сохранившаяся в душе, может  при каких-либо условиях вспыхнуть ярким пламенем и разрушить  все доброе, добытое долгим трудом борьбы с собою.

Поэтому, подвергаясь тяжким испытаниям и преследованиям, обыкновенно обрушивающимся на голову людей, высоко поднявшихся по лестнице возрастания в добре, они не жалуются на судьбу и на Бога, а смиренно повторяют: «Я получил то, чего заслуживаю».

Если бы бесчисленные виды производного зла, возникающего из основного зла себялюбия, были только воздаятельным наказанием, не ведущим за собою возрастания в добре, наша жизнь была бы безысходным мучением и мир, имеющий такое строение, не заслуживал бы того, чтобы  Бог сотворил его. Нам необходимо теперь показать, что переживаемые нами производные бедствия имеют высокий целительный смысл. Естественное возмездие за нравственное зло есть всегда вместе с тем и средство исцеления от него.

У существа, поднявшегося до степени действительной личности, т.е. до осознания абсолютных ценностей и долженствования усваивать и осуществлять их в своем поведении, рано или поздно расширение кругозора в форме все более разнообразного  приобщения к жизни окружающего мира ведет к пробуждению голоса совести; общее смутное недовольство жизнью начинает сопутствоваться сознанием собственной вины в несовершенстве ее и наличия нравственного зла во мне самом; отсюда возникают более или менее тягостные угрызения совести или, наконец, подлинное жгучее раскаяние, очищающее душу от зла; переживания эти могут достигать иногда такой глубины и силы, что заслуживают названия адских мук.

Когда на основе такого раскаяния душа совершенно освобождается от осужденной ею злой страсти, она вспоминает свое дурное прошлое, как нечто чуждое ей, и начинает новую добрую жизнь с удесятеренными силами и свежестью молодости.

«Вы не верите, что вы так прекрасны?»

Ни одно существо, как бы оно  ни было мало одарено в теперешнем своем существовании, каким бы оно ни было убогим телесно, душевно и духовно, не имеет оснований приходить в отчаяние: в первозданной своей сущности, сотворенной Богом, оно обладает такими свойствами и, главное, такою творческою силою, которая при полном  и правильном использовании ее откроет бесконечную ценность его для всего мира. Каждая личность таит в себе возможность таких совершенств, какие не виданы на земле.

Достоевский, присутствуя на каком-то рождественском балу и смотря на участников его, мысленно говорил им: «Милые гости, клянусь, что каждый и каждая из вас умнее Вольтера, чувствительнее Руссо, нравственно обольстительнее Алкивиада, Дон-Жуана, Лукреций, Джульетт и Беатричей. Вы не верите, что вы так прекрасны? А я объявляю вам честным словом, что ни у Шекспира, ни у Шиллера, ни у Гомера, если б и всех-то их сложили вместе, не найдется ничего столь прелестного, как сейчас, сию минуту, могло бы найтись между вами, в этой же бальной зале. Да что Шекспир! Тут явилось бы такое, что и не снилось нашим мудрецам».

Без сомнения, Достоевский был прав, с тою, однако, оговоркою, что каждый из участников бала осуществит Божественную полноту совершенств не сейчас, а после длительного процесса испытаний и творческих усилий, достигнув Царства Божия.

МИЛОСЕРДИЕ БОЖИЕ.

В каждый момент своей жизни мы могли бы, если бы искренно захотели, получить наставление и руководство свыше, потому что у каждого из нас есть свой ангел-хранитель. От. С.Булгаков в своей книге «Лествица Иаковля» прекрасно выразил религиозно-мистический опыт, в котором открывается близость к нам этого ангела:

«Когда стихает шум жизни и умолкают нестройные ее голоса,

когда душа омывается тишиною и исполняется молчанием,

когда обнажается детская ее стихия  и отнимаются давящие ее покровы,

когда освобождается душа от плена этого мира и остается наедине с Богом,

когда разрешаются узы земного естества, и душа себя самое обретает,

когда отделяется она от земной оболочки и находит себя в новом мире,

когда она исполняется светом и омывается лучами бессмертия,

- тогда чувствует она над собой склонившееся с невыразимой любовью существо,

такое близкое, такое родное, такое нежное, такое тихое, такое любящее, такое верное, такое кроткое, такое ласковое, такое светлое, - что радость, мир, блаженство, неведомые на земле, закипают в душе. 

Она чувствует тогда свое не-одиночество, и вся устремляется  навстречу к неведомому и близкому другу. Ибо узнает душа того Друга, о котором всю жизнь грезила и томилась, ища слиться с другом до конца, отдаться ему безраздельно, в нем обрести свое другое «я». Этот другой для каждого человека, этот друг, Богом данный и созданный для него, есть его ангел-хранитель, всегда бдящий над ним, живущий с ним одною жизнью.  Он – самый близкий, хотя и далекий, ибо невидный, неслышный, недоступный никакому телесному или даже душевному восприятию. Столь тихо и кротко его духовное прикосновение, что незаметно и само его присутствие для человека. Но язык нам свидетельствует, что бессознательно его замечаем. Ибо полных любви, ласки, кротости и заботы близких наших мы невольно, сами не разумея смысла слов своих, называем «ангелами-хранителями» своими... Ему заповедано молчание, ибо «молчание есть тайна будущего века», по словам св.  Исаака Сирина и ангел-хранитель говорит нам только молчанием.

Он смотрит в душу нашу и видит нас, и этого довольно для этого таинственного немого разговора души с высшим своим «я». Когда мы отдаемся влиянию нежного и дорогого существа, то оно никогда прямо не учит нас, но самим своим существованием и присутствием около нас возбуждает в нас наши лучшие  и нам самим без того неведомые силы, как бы вливающиеся в нас от него. Это  «влияние» не поддается никакому учету, но не от слабости,  а от глубины и нежной интимности своей. Оно подобно вдохновению, через которое человеку раскрывается его собственная глубина».

Бывают случаи глубоких потрясений, когда всеобъемлющая любовь внезапно наполняет сердце человека. Л. Толстой рассказывает об  этом перевороте в душе тяжело раненного князя Андрея Болконского…

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями».

«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь  к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!» (Война и мир. Т.III.Ч.II.Гл.37).

Через семь дней, проведенных почти в беспамятстве, возвращаясь от бреда к сознанию, князь Андрей думал: «Да, любовь… но не та любовь, которая любит за что-нибудь для чего-нибудь и почему-нибудь, не та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал врага и все-таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть сама сущность  души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних, любить врагов своих. Все любить – любить Бога во всех его проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью божеской. И от этого я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души.

А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. Из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью радостной для себя; но в первый раз представил себе ее душу… «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать…»  Как раз в это время вошла в комнату Наташа и стала на колени у постели…».

Согласно св. Исааку Сирианину, «КОГДА ВСЕХ ЛЮДЕЙ ВИДИТ КТО ХОРОШИМИ И НИКТО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ЕМУ НЕЧИСТЫМ И ОСКВЕРНЕННЫМ, ТОГДА ПОДЛИННО ЧИСТ ОН СЕРДЦЕМ».

Не только людей, всю природу видит святой подвижник в ее первозданной красоте, и отсюда рождается у него радостное приятие всего мира, изображенное А.Толстым в поэме «Иоанн Дамаскин»:

Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды,
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
И степь от краю и до краю,
И солнца свет, и ночи тьму,
И одинокую тропинку,
По коей, нищий, я иду,
И в поле каждую былинку,
И в небе каждую звезду!
О, если б мог всю жизнь смешать я,
Всю душу вместе с вами слить,
О, если б мог в свои объятья
Я вас, враги, друзья и братья,
И всю природу заключить!

***

ПРИТЧИ И ХРИСТИАНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ.

Всякий грех и хула простится человекам, а хула на Духа не простится человекам. (Мф. 12:31).

Ибо ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею. (Пс. 90:11-12).

ЧТО ПОБЕЖДАЕТ.

Когда-то давно старик открыл своему внуку одну истину:

- В каждом человеке идет борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк – это зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь. Другой волк – мир, любовь, надежда, истина, доброта и верность.

Внук задумался над словами деда.

- А какой  волк побеждает? – спросил он.

Старик улыбнулся и ответил:

- Побеждает тот волк, которого ты кормишь.

СВОЙ МИР.

У ворот города сидел старик. К нему подошел путешественник. Было видно, что юноша пришел издалека.

- Я никогда не бывал в этих местах. Скажи, дедушка, какие люди живут в этом городе? – спросил юноша  у старика.

- А какие люди жили в городе, который ты покинул? – спросил у него старик?

Это были злые и эгоистичные люди, и я без сожаления расстался с ними.

- Здесь ты, юноша, встретишь таких же.

Некоторое время спустя другой путешественник задал старому человеку тот же вопрос:

-Скажи, добрый человек, что за люди живут в этом городе? Я только что приехал и не знаю местных обычаев.

Старик ответил:

- Скажи, сынок, что за люди жили в городе, откуда ты пришел?

- Это были замечательные, добрые и гостеприимные. Многие стали моими друзьями, и мне было нелегко оставлять их.

- Здесь ты найдешь таких же.

Купец, который привез в город свои товары, слышал оба разговора и в недоумении обратился к старику:

- Как же так? Ты двум людям на один и тот же вопрос дал совершенно разные ответы…

- У каждого в сердце свой мир. Если кто-то не нашел ничего хорошего там, откуда пришел, он и здесь его не найдет. А у кого были друзья, он и здесь без добрых людей не останется. Ведь мы видим в окружающих нас людях только то, что имеем внутри себя.


ВСТАНЬ И ИДИ.

Брат сказал авве Сисою:

- Авва! Что делать мне? Я пал.

Старец отвечал:

- Встань.

Брат сказал:

- Я встал и опять пал.

- Снова встань.

 Брат:

- Как долго мне вставать и падать?

Старец отвечал:

 - До кончины твоей.

 

СВОИ И ЧУЖИЕ ГРЕХИ.

Однажды брат из скита совершил прегрешение. Собрались монахи, чтобы обсудить его грех, и попросили авву Моисея присоединиться к ним. Однако тот прийти отказался. Священник отправил ему послание: «Приди, собрание братьев ожидает тебя». Тогда Моисей отправился в скит, взяв с собой старую дырявую корзину. Он наполнил ее песком и влачил за собой.

Монахи вышли ему навстречу:

- Что это, отче? – спросили они.

Старец ответил:

- Мои грехи стелятся за мной, и я их не замечаю, однако ныне прихожу судить чужие грехи!

 

ЧЕРНАЯ ТОЧКА.

Один старец призвал однажды своих учеников и показал им лист чистой бумаги, в середине которого стояла черная точка.

- Что вы здесь видите? – спросил старец.

- Точку, - ответил один.

- Черную точку, - подтвердил другой.

- Жирную черную точку, - уточнил третий.

- Отче, о чем ты так горько плачешь? – удивились ученики, когда учитель заплакал.

- Все вы увидели только маленькую черную точку, и никто не заметил чистого белого листа…

 Так и мы часто  замечаем в человеке только его недостатки и не видим его достоинств.

 

ПЕСОК И КАМЕНЬ.

Шли через пустыню два друга. О чем-то заспорили, и один, не сдержавшись, дал пощечину другому. Последний, ни слова не говоря, написал на песке: «Сегодня мой самый лучший друг дал мне пощечину».

Скоро друзья вышли к оазису. Утолив жажду, они решили искупаться в источнике. Тот, который получил пощечину, вдруг стал тонуть, и друг пришел к нему на помощь. Очнувшись, спасенный высек надпись на камне: «сегодня мой самый лучший друг спас мне жизнь».

Тот, который сначала дал пощечину, а потом спас своего друга, спросил его:

- Почему, когда я обидел тебя, ты написал на песке, а теперь пишешь на камне?

Друг ответил:

- Я пишу свои обиды на песке, чтобы ветер мог стереть их. Когда кто-то делает хорошее, я высекаю мою радость на камне. Чтобы даже время не могло ее стереть.

***

ЖИЗНЬ – ТАЙНА.

Однажды в дом богатой семьи постучали ангелы-путники и попросились на ночлег. Путников пустили в дом, но место для ночлега отвели в холодном подвале. Укладываясь спать, старший ангел заметил дыру в стене и заделал ее. На вопрос младшего ангела «Почему?» старший ангел ответил:

- Не все является таким, каким кажется.

 Следующая ночь застала ангелов у дома бедных, но гостеприимных людей. Хозяин и его жена разделили с путниками скромный ужин и предоставили им для отдыха свою постель.

На следующее утро, проснувшись, ангелы увидели, что хозяин и его жена плачут. Пала их единственная кормилица – корова.

 Младший ангел спросил старшего:

 - Почему ты помог той семье, у которой было все, и позволил, чтобы померла корова у бедняков, готовых поделиться всем?

- Не все является таким, каким кажется, - снова ответил старший ангел. – В богатом доме в стене подвала спрятан клад. Я не хотел, чтобы они нашли клад, вот и починил стену. Когда на следующую ночь мы спали в доме бедняка, пришел ангел смерти за его женой. Всю ночь я молил оставить ее в живых. Но коровой пришлось пожертвовать.

СЛЕДЫ НА ПЕСКЕ.

Одному старому человеку приснился сон: идет он по пустыне, а рядом с ним – Господь. Они шли, оставляя на песке две цепочки следов. И весь жизненный путь человека открылся перед ним: хорошие события и не очень, печальные и не совсем… Увидел он также тяжелые и несчастные времена своей жизни.

Оглянувшись на пройденный путь, человек заметил, что эти-то самые трудные времена отмечены только одной парой следов на песке.

Человек и говорит Господу:

- Неужели Ты покинул меня, когда  я больше всего нуждался в Тебе. Я верил, что Ты никогда не оставишь меня, но в самые тяжелые времена я шел один: по песку тянется только одна цепочка следов.

И Господь отвечал:

- Я никогда не покидал  и не покину тебя, потому что люблю. В самые трудные времена твоей жизни я нес тебя на руках.

 

ВЕРЬТЕ, КАК ДЕТИ.

Однажды выдалось такое жаркое лето, что земля потрескалась от засухи и гибло все живое вокруг. Как-то утром городской священник созвал горожан помолиться о дожде. Один ребенок пришел с зонтиком. И все стали над ним смеяться.

- Зачем ты принес зонтик? – спрашивали его. – Дождя не будет.

Ребенок ответил:

- А я думал, что, если мы помолимся, дождь пойдет.

 

БОГ СКАЗАЛ «НЕТ». 

Я просил у Бога забрать мою гордыню, и Бог ответил мне:

- Нет! Гордыню не забирают, от нее отказываются.

Я просил у Бога даровать мне терпение, и Бог ответил:

- Нет! терпение не дают, а приобретают в испытаниях.

Я просил у Бога даровать мне счастье, и Бог сказал:

 - Нет! Дается благословение, и только от тебя зависит, будешь ты счастлив или нет.

 Я просил у Бога уберечь меня от боли, и Бог сказал:

 - Нет! Страдания помогают вспомнить Бога и приблизиться к нему.

Я просил сил, и Бог послал мне испытания, чтобы закалить меня.

Я просил мудрости, и Бог послал мне проблемы, чтобы я научился решать их.

Я попросил у бога, ЧТОБЫ ОН НАУЧИЛ МЕНЯ ЛЮБИТЬ ЛЮДЕЙ ТАК ЖЕ, КАК ОН САМ ЛЮБИТ МЕНЯ.

- Теперь  ты понял, о чем надо просить, - ответил Бог и послал ко мне людей, нуждающихся в моей помощи.

Я не получил ничего из того, что хотел, но получил все, что мне было нужно!

deva4.jpg

***

ДВЕНАДЦАТЬ СПЯЩИХ ДЕВ.  (В.А.Жуковский).

(старинная повесть в двух балладах).

В балладе «Двенадцать спящих дев» Жуковский использовал прозаический роман Х.-Г.Шписа (1755-1799) «Двенадцать спящих дев, история о привидениях»), основанный на средневековых католических легендах о грешниках, продающих душу дьяволу и затем религиозным покаянием искупающих свою вину. События из древней Германии перенесены  в Древнюю Русь…

ГРОМОБОЙ.  (Баллада первая). (прочесть полностью)

Над пенистым Днепром-рекой,
Над страшною стремниной,
В глухую полночь Громобой
Сидел один с кручиной;
Окрест него дремучий бор;
Утесы под ногами;
Туманен вид полей и гор;
Туманы над водами;
Подернут мглою свод небес;
В ущельях ветер свищет;
Ужасно шепчет темный лес,
И волк во мраке рыщет.

Сидит с поникшей головой
И думает он думу:
«Печальный, горький жребий мой!
Кляну судьбу угрюму;
Дала мне крест тяжелый несть;
Всем людям жизнь отрада:
Тем злато, тем покой и честь –
А мне сума награда;
Нет крова защитить главу
От бури, непогоды…
Устал я, в помощь вас зову,
Днепровски быстры воды».

Готов он прянуть с крутизны…
И вдруг пред ним явленье:
Из темной бора глубины
Выходит привиденье,
Старик с шершавой бородой,
С блестящими глазами,
В дугу сомкнутый над клюкой,
С хвостом, когтьми, рогами.
Идет, приблизился, грозит
Клюкою Громобою…
И тот как вкопанный стоит,
Зря диво пред собою.

«Куда?» -  неведомый спросил.
«В волнах скончать мученья».
«Почто ж, бессмысленный, забыл
Во мне искать спасенья?» -
«Кто ты?» - воскликнул Громобой,
От страха цепенея.
«Заступник, друг, спаситель твой:
Ты видишь Асмодея». –
«Творец небесный!» - «Удержись!
В молитве нет отрады;
Забудь о боге – мне молись;
Мои верней награды.

Прими от дружбы, Громобой,
Полезное ученье:
Постигнут ты судьбы рукой,
И жизнь тебе мученье;
Но всем бедам найти конец
Я способы имею;
К тебе нежалостлив творец, -
Прибегни к Асмодею.
Могу тебе я силу дать
И честь и много злата,
И грудью буду я стоять
За друга и за брата.

Клянусь… свидетель ада бог,
Что клятвы не нарушу;
А ты, мой друг, за то в залог
Свою отдай мне душу»…

***

О КРАСОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЛИЦ.

Есть лица, подобные пышным порталам,
Где всюду великое чудится в малом.
Есть лица – подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.
Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
Другие – как башни, в которых давно
Никто не живет и не смотрит в окно.
Но малую хижину знал я когда-то,
Была неказиста она, небогата,
Зато из окошка ее на меня
Струилось дыханье весеннего дня.
Поистине мир и велик и чудесен!
Есть лица – подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.

                                               (Н.Заболоцкий).


Литература:

Философия свободы / Н. Бердяев. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010.
Оправдание добра / Соловьев В.С. - М.: Республика, 1996.
Вольтер «Философские повести».
Парфюмер. История одного убийцы / Зюскинд П.  - СПб.: Азбука, Амфора, 1999.
Воспоминания о Сократе / Ксенофонт -  Наука. М., 1993.
Potestas clavium (власть ключей) /Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.
Православный женский календарь «Голубка» на 2011 год /  -  М.: Артос-Медиа, 2010.
Не хлебом единым… Притчи и христианские легенды / Белый город, Воскресный день.
Факт или вымысел?: Антология: эссе, дневники, письма, воспоминания, афоризмы английских писателей /пер. с англ.; М., Б.С.Г.- ПРЕСС, 2008.
Бальзак О. «Гобсек».
Так говорил Заратустра/ Ф.Ницше. – ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014.
Баллады, поэмы и сказки /В.А.Жуковский. – Москва Издательство «Правда» 1983.
Избранные труды / Лосский Н.О.; [сост., автор вступ. ст. Е.Л.Петренко]. – М.: РОССПЭН, 2010.

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©