О православных монастырях

О ПРАВОСЛАВНЫХ МОНАСТЫРЯХ.  НИКОЛО-КОРЕЛЬСКИЙ МОНАСТЫРЬ.

o Правда о православных монастырях.  
o Время преподобного Нила Сорского и преподобного Иосифа Волоцкого (К.В.Рыжов).
o Николо-Корельский монастырь:
o Монастырь у моря  (Л.Шмигельский).
o От колонии до коммуны (из книги «Духовная пристань поморов»).
o Приложения (из книги «Духовная пристань поморов»).
o «Николо-Корельский монастырь, вернее его остатки…» (В.Петрушин).
o Николо-Корельский монастырь сегодня. Любительские фото 2016 г.
 

ПРАВДА О ПРАВОСЛАВНЫХ МОНАСТЫРЯХ.

(Г.Прошин, статья из сборника  «Атеистические чтения» 1988 г.).

Православные монастыри стали образовываться на Руси после введения христианства (988 – 989 гг.). К XV веку многие из них превратились в крупнейших феодальных землевладельцев, прибравших к рукам окрестное население — крестьян и ремесленников — и нещадно эксплуатировавших трудовой люд.

Многие выдающиеся русские мыслители, деятели науки и культуры писали о монастырях как о рассадниках мракобесия.

Однако современное православное духовенство всячески старается приукрасить прошлое монастырей. Церковные авторы особенно подчеркивают, что монастыри якобы сыграли исключительную роль в развитии русской культуры, в распространении грамотности, показывали образцы умелого хозяйствования. А чем же были православные монастыри в действительности и какова их истинная роль в истории России? Найти ответы на эти вопросы поможет нам статья кандидата философских наук Георгия Прошина.

monah.jpgМонастыри, эти средневековые церковные реликты, мало занимали нас в последние десятилетия. Однако сегодня внимание к ним стало возрастать.

Не из-за малочисленных действующих обителей, которые легко в нашей стране пересчитать по паль­цам, а из-за многочисленных бывших мо­настырей, которые стали музеями-заповед­никами, в стенах которых ежегодно бывают миллионы посетителей.

Архитектурно-исторические заповедники Киева и Вологды, Пскова и Владимира, замечательное золотое ожерелье городов- памятников вокруг Москвы — и повсюду жемчужинами народного зодчества, драго­ценными памятниками национальной куль­туры высятся православные монастыри.

От экскурсоводов туристы узнают о том, что храмы монастырей расписывали Андрей Рублев и Феофан Грек, Виктор Васнецов и Михаил Врубель. Посетителям Соловецкого монастыря расскажут, как тамошние монахи отбили приступ англий­ской эскадры, а в стенах Святогорского монастыря покажут могилу Александра Сергеевича Пушкина... Это наша история. Но, оберегая монастыри как историко-архитектурные и культурные памятники, охраняя веками накапливавшиеся за сте­нами монастырских храмов и ризниц произведения мастеров иконописи, изде­лия ювелиров, литейщиков и чеканщиков, уникальные образцы старинных рукопис­ных книг и по праву гордясь этими со­кровищами русской культуры и искус­ства, мы не должны забывать, чем были монастыри по своей главной, основной функции. А были они центрами религиоз­ной пропаганды и религиозного воспитания, стремившимися распространить свое влия­ние далеко за пределы монастырской ограды.

Множество легенд, связанных с монасты­рями, хранит религиозная традиция. Из­вестны легенды о чудесах, якобы предшест­вовавших основанию многих монастырей, о „подвигах" людей „святой жизни", об исцеляющей силе монастырских источни­ков, о хранящихся в обителях „чудотвор­ных" иконах и „священных реликвиях". Но мы поведем речь не о них.

Чтобы возвеличить роль православной церкви в истории русского государства и русской культуры, апологеты правосла­вия — духовные и светские — выдвинули ряд концепций, призванных доказать поло­жительное влияние церкви в целом и пра­вославных монастырей в частности не толь­ко на духовную, но и на политическую и экономическую жизнь страны. Эти концеп­ции вполне можно назвать легендами, ибо в них явно больше вымысла, чем истори­ческой правды. Вот некоторые из них.

ЛЕГЕНДА ПЕРВАЯ: основная роль в освоении громадных территорий рус­ского севера, а позднее и Зауралья и даже Сибири принадлежит монастырям.

ОТ­ШЕЛЬНИЧЕСТВО, ПУСТЫННИЧЕСТВО…

Легенда  до революции всячес­ки пропагандировалась церковными исто­риками и широко распространялась той массовой литературой, которую церковь фабриковала „для народного чтения". Отзвуки этой легенды порою доходят до нас и поныне. Вот в чем ее суть: основная роль в освоении громадных территорий рус­ского севера, а позднее и Зауралья и даже Сибири принадлежит монастырям. Именно монастырская колонизация ввела-де эти просторы в хозяйственный оборот, именно монашество расширило границы русского государства на север и восток. Не мог, утверждают авторы и сторонники этой концепции, русский крестьянин со своими бедными пожитками пуститься на освоение огромных и бездорожных пространств, лесных дебрей.

Для подкрепления своих доводов они ссылаются обычно на „Курс русской истории" В. О. Ключевского. Имя этого крупного ученого, несомненно, очень авторитетно. И „Курс" его только в совет­ское время издавался трижды. Вчитаемся же в строки В. О. Ключевского. Историк пишет о крестьянах, „которые селились вокруг богатевшей обители как религиоз­ной и хозяйственной своей опоры", и об иноке, который решил оставить свой мона­стырь, чтобы „искать безмолвия в настоя­щей глухой пустыне, и настоятель охотно благословлял его на это".

Читаем далее: „Найти место, где бы уединиться от чело­век", было важной заботой отшельника, манили дебри, где были бы „леса черные, блата, мхи и чащи непроходимые". На выбранном месте ставилась „кельица малая или просто устроялась землянка". Итак, одинокий инок в непролазной чаще. Каза­лось бы, полная церковная идиллия.

В той же лекции „Курса" В. О. Ключев­ский, как бы противореча себе, ставит под сомнение им же нарисованную картину: „...невольно спрашиваешь себя, как могло случиться, что общества людей, отрекав­шихся от мира и всех его благ, явились у нас обладателями обширных земельных богатств..." И опять же как бы вскользь: „Было ли то искание пустынного безмол­вия ради спасения души или стремление почувствовавшего свою силу инока иметь свой монастырь, из послушника превра­титься в хозяина?" Определенного ответа „Курс" вроде бы и не дает. Вместе с тем В. О. Ключевский не приводит ни одного примера иноческого труда в „непроходи­мых чащах".

Зато лекции его полны при­мерами обратного. Они полны фактами типично крепостнической деятельности монастырей, захвата ими общинных зе­мель, закрепощения крестьян, примерами того, как монахи забирали в свои руки торговлю того или иного региона.

Если внимательно читать В. О. Ключев­ского, можно сделать вывод о том, что историк отнюдь не разделял церковных утверждений. Понятно, что писать ему об этом приходилось с оглядкой, лишь подво­дя читателя к правильному выводу. „Курс" написан задолго до Октября, в пору, когда церковность насаждалась особенно настой­чиво. И все же историк как бы мимоходом подводит итог. „Следя за распространением монастырей, — пишет В. О. Ключевский, — замечаем, что первоначально они идут за русско-христианской жизнью, а не ведут ее за собой".

...На стене одного из храмов Сергиева Посада, современного Загорска, [статья из сборника 1988 г.] недалеко от входа, была вскоре после смерти истори­ка написана фреска: „Ключевский и его ученики в аду". Теперь фрески нет, и следы ее затерялись.

Изображать в назидание грешникам на фрес­ке или иконе страшного суда лиц, неугодных церкви, — традиционный прием религиозной пропаганды. В экспозиции Музея истории религии и атеизма в Ленинграде [статья из сборника 1988 г.] выставлена фреска, изоб­ражающая Льва Толстого в адском пламени. На­писана эта фреска была задолго до официаль­ного отлучения великого писателя от православ­ной церкви. В фондах музея хранится фреска, где в адском пламени горит М. Ю. Лермонтов. В одном из храмов Новгорода можно увидеть роспись, изображающую Петра I и его сподвиж­ников идущими прямо в геенну огненную.

В. О. Ключевский — либерально-буржуаз­ный историк, но задолго до него исто­риограф дворянский Н. М. Карамзин, чью „Историю государства Российского" так ценил А. С. Пушкин, высказал нечто похо­жее. Монахов привлекали в тихие безопас­ные обители, пишет он, не столько рели­гиозные мотивы, сколько „мирские пре­имущества". Карамзин даже позволяет себе изящную иронию. Он пишет, что монаше­ская „слава благочестия награждалась дос­тоянием", а инок „не сеял, но пожинал...". Шутка довольно рискованная по тем вре­менам. Насмешка над призывом евангель­ского Христа последовать примеру небес­ных птиц, которые не сеют, не жнут, но сыты бывают. Переосмысление, типичное для народной антицерковной сатиры, для народного вольнодумства и несколько неожиданное в устах дворянского историо­графа. Но это утверждение — констатация факта.

Советский исследователь А. Савич, рас­сматривая историю северных монастырей, нашел один-единственный случай основания монастыря на пустынном месте.

Это сделал Герасим Вологодский, который пришел к реке Вологде „на великий лес". Однако и в житии Герасима говорится, что основатель монастыря уже нашел здесь оживленный торговый посад и даже церковь. Видимо, А. Савич считал житие Герасима не вполне надежным: оно составлено спустя несколь­ко веков после описываемых событий. Археологи в наши дни доказали, что город стоял здесь уже в начале XII века, то есть до прихода сюда Герасима. Так что и этот единственный факт приходится отвергнуть.

Анализ истории возникновения всех мо­настырей, которые существовали в России к моменту Октябрьской революции, пока­зывает, что нет ни одного случая, чтобы монастырь основывался действительно в глуши и чаще безлюдной. Ни одного! Ни­когда монастырь не шел впереди мира, всегда монашество внедрялось в более или менее освоенные земли. Но легенда живет.

Так, современный церковный автор (Жур­нал Московской патриархии, 1978, № 6, с. 68) пишет, что основатели монастырей поселялись „в безлюдных местах", и это не единственное утверждение в современ­ной интерпретации истории монастырей на Руси. Мы имеем здесь дело с попыткой при­украсить прошлое церкви, „обелить", если можно так выразиться, черное духовенство даже путем прямой фальсификации прош­лого.

Однако было в истории монашества от­шельничество, было пустынничество, пусть редко, но было.

И не следует с порога, как недостоверные, отбрасывать сведения, кото­рые добросовестно зафиксированы в исто­рических источниках, летописях, житийной литературе. Надо их правильно понять.

Сергий Обнорский поставил на реке Нурме „небольшую кельицу" и несколько лет прожил здесь в одиночестве. На Бело-озеро пришли и поселились, срубив себе избушку-келью, Кирилл и Ферапонт. Позд­нее Ферапонт ушел и основал монастырь в 18 верстах от прежнего места (Ферапонтов монастырь с всемирно известными фрес­ками Дионисия), и Кирилл основал свой монастырь (ныне это Кирилло-Белозерский музей-заповедник). Конечно, настораживает сомнительная простота — взял да и основал, создал свой, как подчеркивает В. О. Клю­чевский, монастырь. Пустынничество? Ис­следование по истории русских монастырей И. У. Будовница фиксирует период, когда основатели монастырей жили одни или с „малой братией". Однако И. У. Будовниц отмечает, что в этот период они пользова­лись существенной помощью других мона­стырей или влиятельных лиц: удельных князей, бояр и т. д., то есть, по сути, он отрицает отшельничество.

Но ведь прожил же Павел Обнорский, „духовный сын" Сергия Обнорского, три года в лесу, в дупле липы. Прожил, а затем уже создал здесь монастырь, свой монас­тырь.

МОНАХИ-КРЕПОСТНИКИ.

Да, отшельничество было, но оно было совершенно не таким, каким его стремит­ся представить церковь.

Вернемся в те времена, когда будущему основателю новой обители скрепя сердце приходилось (именно приходилось, нужда заставляла) заняться подвижничеством в „пустыне". Надо сказать, что отшельничали так только основатели монастырей и только в XV—XVII веках.

Мы анализируем действия не мечтателей, наивно помыш­лявших о „единении с богом в далекой от мирских соблазнов глуши», но «воинства Христова", действовавшего в эпоху феода­лизма, монахов-крепостников.

И воинство это умело мыслить перспективно, проявля­ло значительные хозяйственные, организа­торские и дипломатические способности. Иных эта жесткая и крепко централизован­ная система отбрасывала напрочь. Идеалис­там в ней места не было. Никогда, ни в какие времена.

Да, не все монастыри основывались в хорошо обжитых местах, это справедливо, но каждый раз, обращаясь к истории того или иного монастыря, пустыни, скита, мы видим, что  он занимает ключевые позиции на данной территории. Это или важный водный путь, или скрещение торговых до­рог, или перевалочное место на торговых путях, или что-либо подобное. Но это всегда то, что мы сейчас называем стратегически важным пунктом. Отшельнику надлежало точно оценить перспективность региона с точки зрения будущего монастыря, пред­стоящего освоения земель. И освоение это проводилось не столько монашескими, сколько мужицкими руками. И земли, и торговлю, и промыслы монастырь приби­рал к своим рукам.

Больше всего отшель­ничество напоминало скрытую разведку местности.

Ну чем не пустынник преподоб­ный Иаков Железноборский? Инок Троице- Сергиевой лавры, которого „благословил на отшельничество" сам преподобный Сер­гий Радонежский, Иаков „долго странство­вал по лесам и пустынным местам", пока не нашел места „в глухом лесу", где „поста­вил крест и хижину". По „странной случай­ности" место это оказалось у известных же­лезных рудников, близ Галича. И, несмотря на „непроглядные леса и болота", рудоко­пы конечно же немедленно нашли отшель­ника. Впрочем, житие не утаивает, что пус­тынник и сам хаживал „за хлебом к не­коему христолюбцу, жившему в той же местности". Такова уж пустынническая жизнь...

Однако отшельничество было необходи­мо и с иной точки зрения. Настоятель мо­настыря — игумен, а то и архимандрит — фигура важная. Он должен удовлетворять многим требованиям, чтобы руководить будущей обителью. Хозяйственник и поли­тик, дисциплинированный подчиненный и требовательный начальник, умелый и жесткий эксплуататор-феодал и одновременно кроткий молитвенник, которому нет дела до мирских забот...

Претендент на собственную обитель, пусть и „благословленный на пустынно­жительство" церковной властью, должен был практически доказать, что он обладает всеми необходимыми качествами, что он неслучайная фигура в черном монашеском воинстве. Отшельничество — один из спосо­бов проверки будущего игумена на пригод­ность.

«НЕЧЕСТИВЫЕ АГАРЯНЕ» и «ОТОШЕДШИЕ ОТ МИРА» ЧЕРНЕЦЫ.

Изгнание Антония Сийского. Миниатюра из рукописи XVI в. Крестьяне опасались, что вновь основанный Антониев Сийский монастырь завладеет их землями, и они «изгнаши оттуду святого Антония и со братиею его». Крестьяне упорно боролись за землю против многих основателей монастырей. Они трижды поджигали келью Кирилла Белозерского, «изгоняли» с облюбованных иноками мест Дмитрия Прилуцкого и Стефана Мохрищского, Александра Куштского и Арсения Комельского. Агапит Тотемский и Симеон Кимченгский были в этой борьбе убиты крестьянами.

SKM.jpg

Нечестивые агаряне.

«Нечестивые агаряне», как называет их церковная литература, не один век боролись за землю, но государство поддерживало церковь, и монастыри укреплялись во владениях «на законных правах…».

Была в отшельничестве и еще одна, по­жалуй, наименее приглядная сторона. От­шельник должен был усыпить бдительность окрестного крестьянства, которое с понят­ной настороженностью относилось к прихо­ду незваного „пустынника", понимая, что в перспективе крестьянская пашня отойдет к святой обители, реки перегородят монас­тырские сети, а за каждое дерево в монас­тырском, когда-то общинном, лесу придет­ся платить, да и сами они станут рабами растущей обители „отошедших от мира" чернецов.

Множество житий святых дают представ­ление о конфликтах между крестьянами и монахами. Крестьяне требовали возврата своих земель, сопротивлялись, иногда ли­лась и кровь, горели „убогие хижины пус­тынников". Правда, в источниках той поры эта ожесточенная борьба крестьянства сма­зывается. Жития рассказывают, что обители разорялись то „неведомыми разбойника­ми", то „нечестивыми агарянами". История же свидетельствует, что

Борьба между крестьянством и монастырями — характер­ное явление и для XV—XVII веков, и для XVIII века с его крестьянской войной, и для XIX века с антикрепостническими восстаниями, и для XX века, когда в пе­риод первой русской революции кресть­янство захватывало монастырские земли, делило их.

Между соседними монастырями тоже шла самая жестокая конкурентная борьба за владение землей и угодьями, селами и посадами, теми же крепостными душами.

В этой борьбе, особенно острой в период внедрения новой обители, ее основатель должен был проявлять особое благочестие, чтобы даже опытная в подобных делах бра­тия соседнего монастыря не смогла найти ничего, чем можно было бы опорочить бу­дущего игумена. Именно тогда совершается многодневная молитва, тогда кандидат в игумены поселяется на несколько лет в дупле, носит лютой зимой лапти на босу ногу, спит только сидя, надевает тяжелые вериги на тело или железный колпак на голову...

Но чего не сделаешь, чтобы внедриться в перспективный район, сыграть на чувствах окрестного православного люда, обратить на себя благосклонное внимание власть имущих?

Монах изоб­ретал себе бедствия и лишения, крестьянин же всерьез терпел и голод и холод.

Нет, того отшельничества, того благо­честия, того отречения от благ и соблазнов мира, о котором твердит церковь, немного в истории монашества. Не было и отшель­нических заслуг в освоении огромных про­сторов Севера и Сибири. ИМЕННО РУССКИЙ МУЖИК С ОДНИМ ТОПОРОМ, С БЕДНЫМИ ПО­ЖИТКАМИ СОВЕРШИЛ ПОДВИГ ОСВОЕНИЯ ЭТИХ ЗЕМЕЛЬ, ЭТИХ „БЕСКРАЙНИХ ЧАЩ". Монах изоб­ретал себе бедствия и лишения, крестьянин же всерьез терпел и голод и холод. На его долю выпадали все невзгоды первопроход­ца, он корчевал лес и поднимал целину, он довольствовался краюхой ржаного хлеба и кислым квасом, а в неурожайный год го­лодал. Он не уходил от мира — он сам был этим миром. И вот в этот мир тяжкого тру­да и редких праздников приходил пустын­ник, ставил „крест и келейку" и, „отре­каясь от мира", цепко прибирал к рукам пашни и покосы, лесные угодья и рыб­ные тони, торги и промыслы. А потом уже вопреки правде истории стал присваивать себе и славу подвига первых землепро­ходцев.

ЛЕГЕНДА ВТОРАЯ:  „Да, крепкое было хозяйство у монахов, умели они это... С верой монахи это делали, с молитвой, со страхом божиим. Вот гос­подь и помогал им".

Кто бывал на экскурсиях в замечательных наших заповедниках, шел ли он через речку Каменку к Покровскому монастырю Суздаля, приближался ли к баш­ням и храмам Прилуцкого монастыря близ Вологды, любовался ли затейливым узо­рочьем ярославских храмов, дорогами ка­менистого Валаама, дивился ли монастыр­ским системам озер и каналов на Соловках и прекрасному ботаническому саду чуть не у самого Полярного круга — всюду, пожа­луй, он мог услышать и такое: „Да, крепкое было хозяйство у монахов, умели они это..." И, бывает, в эти не очень уж новые откровения вмешивается голос, который подсказывает: „С верой монахи это делали, с молитвой, со страхом божиим. Вот гос­подь и помогал им". Словом, известное — „без бога ни до порога", а кто его не чтит, тому и успеха не будет.

И таких легенд о божьей помощи в де­лах благочестивому иночеству, о божьем промысле, обеспечивавшем благосостояние обителей, легенд, идущих из далекого прош­лого, полна история русских монастырей. Живы и распространяются церковным акти­вом эти легенды и в наши дни.

Бесспорно, многие, очень многие монас­тыри действительно широко и рентабельно вели хозяйство на земле. Это факты, но плохо, когда факты сплетаются с легенда­ми. Обратимся же к не столь далекому прошлому монастырей. Очень интересные явления раскрываются здесь в условиях пореформенной России со второй половины прошлого века. [реформы  1861 г.]

В эту пору монастырское хозяйство про­цветает, выдерживая конкуренцию кулац­ких и чисто капиталистических хозяйств.

НИЩАЯ ПОРЕФОРМЕННАЯ ДЕРЕВНЯ И РАСТУЩИЕ, КРЕПНУЩИЕ МОНАСТЫРСКИЕ ХОЗЯЙСТВА,

вла­дельцы которых твердят, что им „мирские стяжания" ненадобны. Может, и действи­тельно в божьей помощи дело? Вдобавок ведь в этот период растет и число монасты­рей, причем со второй половины XIX века очень быстрыми темпами. За полвека, с 1850 по 1900 год, появилось не менее 300 новых монастырей, а за 1901—1917 годы — еще около 200.

По нашим подсчетам, к 1918 году, ко времени опубликования ленинского декре­та „Об отделении церкви от государства и школы от церкви", в стране насчитывалось 1244 монастыря.

Таким образом, весьма значительная часть монастырей России относительно мо­лоды, чуть не половина их возникла за по­следние семь десятилетий перед революцией. И почти все они — землевладельцы. И сам этот количественный рост требует анализа, ибо на нем вырастает дополнительная ле­генда о „святой Руси", об истинно право­славном духе нашего народа, о его хрис­тианской настроенности — предмете много­численных спекуляций современных цер­ковников.

Крестьянская реформа 1861 года освобо­дила крестьян не только и не столько от крепостной зависимости, сколько от земли. Характеризуя реформу, В. И. Ленин писал: „Пресловутое „освобождение" было бессо­вестнейшим грабежом крестьян, было ря­дом насилий и сплошным надругательством над ними. По случаю «освобождения»  от крестьянской земли отрезали в чернозем­ных губерниях свыше 1/5 части. В некото­рых губерниях отрезали, отняли у крестьян до 1/3 и даже до 2/5 крестьянской земли. По случаю „освобождения" крестьянские земли отмежевывали от помещичьих так, что крестьяне переселялись на „песочек", а помещичьи земли клинком вгонялись в крестьянские, чтобы легче было благород­ным дворянам кабалить крестьян и сдавать им землю за ростовщические цены" (Полн. собр. соч., т. 20, с. 173).

Крестьянина буквально сживали с земли. Промышленный капитализм требовал в го­рода дешевую рабочую силу. Он и получил ее из разоренных деревень. Но далеко не все могли найти работу в городе, предложе­ние было значительно больше спроса. И вот монастырь получает даровую, как встарь, рабочую силу.

„НА МЕСТО СЕТЕЙ КРЕПОСТНЫХ ЛЮДИ ПРИДУ­МАЛИ МНОГО ИНЫХ",

 — писал об этой эпохе Н. А. Некрасов. Прежний крепостной холоп принимал на себя монастырские обеты, и сеть эта, хоть и не новая, для многих оказа­лась прочнее прежней, которой опутывал его помещик-дворянин. „Освобожденный" крестьянин надрывался на оставленных ему клочках земли, пахал „песочек". Кто-то выбивался в кулаки, а судьба большинства была предрешена — это были „новые сети" кулацкой кабалы, издольщины, отработок. Мудрено ли, что окончательно обнищавшая в этой борьбе часть крестьян, скинув пропо­тевшие рубахи, облекалась в черные под­рясники. Послушник — еще не монах, еще есть надежда вернуться в мир... Постные щи и кашица монастырской трапезной рядо­вым монахам доставались тяжелым тру­дом, но это был привычный круг крестьян­ских работ: пашня, луг, скотный двор, мельница. Кусок иноческого хлеба отрезала скупая рука, но все же это был верный кусок.

Была и одежда и крыша над головой. Послушнику предстояло облечься в рясофор, то есть „в одеяние рясы и ками­лавки". Принимаемый в рясофоры продол­жал трудиться на монастырь и готовился стать монахом. Рясофор — еще не монах, еще можно скинуть и рясу и камилавку. Иночество - малая схима — это следующий этап, там уже давались и обеты: послуша­ния, нестяжания, целомудрия. С принятием обетов, с пострижением у монаха появля­лись некоторые ощутимые выгоды. Он ос­вобождался от государственных и земских налогов, в мужских монастырях и от воин­ской повинности. В миру оставалась семья, но уже отпадала необходимость заботиться о ней, нести определенные обязанности. Принятие „ангельского образа" силою госу­дарственных законов отменяло эти обязан­ности: монах уже не принадлежит „грешно­му миру".

Итак, монастырь имел — в этом он был вне конкуренции — поистине даровую рабо­чую силу, но монастырский труд был опу­тан еще одной сетью — идеологической. Феодальное принуждение было внеэкономи­ческим, оно строилось на личной зависи­мости крепостного от помещика. Капита­листическое принуждение было экономиче­ским — рабочий вынуждался продавать свою рабочую силу. В монастырском при­нуждении — послушании — участвовали и освященные авторитетом церкви обеты, которые к тому же подкреплялись личной религиозной верой. Иночество открывало для религиозного сознания прямую дорогу к загробному блаженству. Здесь работал весь церковный арсенал средств воздейст­вия на человека. Старание в труде иноков и инокинь укреплялось верой в неизбеж­ность и спасительность тягот на грешной земле, в неизбежность и спасительность скудной пищи, обильно политой потом, — „в поте лица своего будешь есть хлеб свой"... Пост, молитва, отказ от мирских соблазнов и послушание, послушание, послушание — высшая, важнейшая обязан­ность и добродетель — „превыше поста и молитвы".

Особенно резко увеличилось в XIXXX веках количество женских монастырей и численность монахинь в них. Это имеет вполне земные объяснения. Потерявшая надел или нищенствующая на „песочке" крестьянская семья практически распадалась. И если  мужчины еще шли на заработки в город, на фабрики или шахты, собирались в артели землекопов и грузчиков, валили лес, то применение женского труда в те времена было значительно меньшим. Да и на селе крестьянская девушка, не вышед­шая замуж, — лишний рот в семье. Дорога в монастырь была для нее одной из вероят­ных, а иногда, может быть, и желаемых. Женский монастырь обеспечивал новым по­слушницам уставную пищу „почти до сытос­ти", труд на огородах, в швейных мастер­ских.

На этом и строилось преуспеяние обите­лей. Правда, были и другие крепкие опоры монастырского хозяйства. По законам Рос­сийской империи при основании нового монастыря ему выделялась земля. Свод Законов устанавливал право монастыря на получение из казны 100-150 десятин пашни и других угодий. Сверх этого, чтобы монахи „питались от трудов своих", закон выделял монастырю рыбные ловли „на удобных местах" и мельницу. Часть зерна шла „за помол" монахам, и немалая часть. Жило такое присловье: „Не ворует мельник, люди сами несут..."

Так удивительно ли, что при всех этих условиях монастырское хозяйство бывало образцовым? Удивительно другое, удиви­тельно, что не все монастыри умели хорошо вести его.

ПАЛОМНИКИ.

Но и это еще не все способы монастыр­ского обогащения. Многие монастыри поль­зовались особой славой у верующих, при­влекали к себе толпы паломников. Прийти к святыне, помолиться перед чудотворной об исцелении или вразумлении, подании благодати, поставить свечу. Да разве пере­числишь все надежды и горести человече­ские, что несли верующие в единственно доступное им место утешения — в церковь, в монастырь! И тяжелые мужицкие пятаки наполняли бездонные монастырские круж­ки, что стояли у всякой иконы, у всякой гробницы, у святой воды. В традиции пра­вославного паломника было не только обойти храмы и святыни, не только по­сильно пожертвовать обители приношение, которое, может, год, а может, и долее соби­ралось по грошу, по копеечке, но и пора­ботать на обитель, послужить монастырю, взять на себя монастырское послушание.

На срок. На день или на неделю, на месяц – кто на сколько мог, сколько было сил и времени. Делали что скажут. Косили луга, пололи огороды, рыли пруды или мостили дороги. Эта работа выполнялась на совесть, со старанием: паломник понимал, что трудится для искупления греха, который знал за собой, трудился «в зачет», для спасения души. Так прокладывалось шоссе скалистого Валаама, разбивались сады Соловецких островов. Монахи Валаама сообщали, что в иные годы в монастыре летом работало до 4 тысяч паломников. Имел монастырь кирпичный, гончарный, свечной, кожевенный заводы и экипажную мастерскую, вел торговлю иконами и резными ложками, резал киоты. Здесь гнали скипидар – в петербургские аптеки, курили смолу, обжигали известь. Паломников привозили на собственном пароходе.

Нет, с легендой о божьей помощи, о покровительстве святых, не оставлявших обитель благочестия своими попечениями, следует расстаться. Ничего не остается от этой легенды, стоит только беспристрастно рассмотреть историю становления православных монастырей на Руси и жизнь их обитателей…

***

ВРЕМЯ ПРЕПОДОБНОГО НИЛА СОРСКОГО И ПРЕПОДОБНОГО ИОСИФА ВОЛОЦКОГО (К.В.Рыжов).

Ikona…

ikona.jpg

Непримиримые соперники Иосиф Волоцкий и Нил Сорский,

оба были канонизированы (икона, Спасо-Каменный монастырь с предстоящими).

Последняя треть XV и XVI вв. оказались для русской церкви непростым периодом. Серьезный кризис переживали в это время монастыри. Возникшие в предшествующую эпоху на принципах высших христианских добродетелей - нищелюбия, нестяжания и полного отказа от всего земного, они быстро обросли огромными земельными владениями, стали вести обычное вотчинное хозяйство и погрязли в мирских заботах.

В русской духовной жизни этого времени наметились два основных пути преодоления кризиса монашества. Один из них основывался, главным образом, на укреплении дисциплины в обителях, полном отказе от личной воли, беспрекословном подчинении каждого инока указаниям игумена, на всемерной благотворительности, возможной лишь при значительной земельной собственности. Второй – напротив, на добровольном отказе от всякой собственности и полном сосредоточении на нравственном совершенствовании. Два этих  пути связаны с именами двух великих русских святых. Первый – с именем преподобного Иосифа Волоцкого, второй – преподобного Нила Сорского.

О жизни преподобного Нила (в миру его имя было Николай Федорович Майков) известно немного. Родился в Москве около 1433 г., получил хорошее образование, занимал судейскую должность. Чиновничья карьера не прельстила его,  и Николай решил посвятить свою жизнь Богу. Около 1460 г. принял пострижение в Кирилло-Белозерском монастыре и с тех пор стал зваться Нилом. Проведя в монастыре не менее 15 лет, совершил паломничество к святым местам Греции и немало времени провел в православных монастырях на Афоне…Здесь Нил познакомился с безмолвной жизнью «духовных старцев»…

По возвращении на Русь Нил удалился от монастыря  и нашел подходящее место в глухом, болотистом и  комарином лесу на берегу речки Соры. «Благодатью Божию, - писал он впоследствии, - обретох место моему угодно разуму, занеже мирской чади маловходно» (т.е. для мирян труднодоступно). Основное внимание преподобный Нил Сорский уделял совершенствованию внутренней жизни инока – «мысленному деланию», борьбе со страстями. Нил исключительно высоко ценил книжную премудрость.

Святая жизнь преподобного Нила создала ему громадный авторитет  во всех слоях русского общества. С большим уважением относился к нему также великий князь Иван III.

Преподобного Иосифа Волоцкого нередко называют антагонистом Нила Сорского. Он предложил свой особый взгляд на место церкви в системе русского государства. И эти взгляды, в результате острой, бескомпромиссной борьбы с последователями Нила Сорского, в конечном счете восторжествовали.

Иосиф (в миру Иван Санин) родился  в ноябре 1439 или 1440 г. в дворянской семье, в селении Язвищи близ города Волока Ламского. Село это принадлежало его прадеду Александру Сане, выехавшему из Литвы в Россию… Все потомки этого Александра отличались особой набожностью…

…Вместе со своими единомышленниками он отправился в знакомые ему с детства леса Волоцкого княжества, к князю Борису Васильевичу, брату Ивана III. Князь с радостью встретил хорошо известного ему игумена,  передал ему для монастыря землю  в сосновом бору в двадцати верстах от Волока Ламского. С самого начала эта обитель задумывалась преподобным не как уединенный от людей скит или пустынь, но как общежительный монастырь, который должен был стать образцовым для прочих русских монастырей.

В июне 1479 г. была заложена первая деревянная церковь во имя Успения Божией Матери; сам преподобный вместе с князем Борисом первыми взяли на плечи бревно и положили в снование обители… в 1484 г. стали строить каменный храм. Расписывал его великий русский иконописец Дионисий. Новая церковь поражала великолепием. По свидетельству источников, ее строительство обошлось в 1000 рублей – колоссальную по тем временам сумму. Первоначально необходимые средства поступали, главным образом, от князя Бориса Васильевича; вслед за ним в монастырь стали вносить пожертвования прочие князья и бояре. Некоторые из них стали иноками, в качестве пожертвований обитель получала села, населенные крестьянами… Иосиф показал себя рачительным хозяином… Он не только охотно принимал пожертвования, но также умел заставить знатных и обеспеченных людей передавать свои средства в монастырь – то как  плату за помин души, то как предсмертные завещания… Иосиф не стеснялся даже торговаться относительно требуемых монастырем сумм.

Впрочем, собираемые им средства (150-300 руб. в год) расходовались в значительной мере на благотворительную деятельность. Размеры ее поражают. Во время голода Иосиф широко растворял монастырские житницы и кормил в день до семисот человек; детей брошенных родителями у монастырских стен, он собирал в устроенный им приют. Когда хлеб закончился, Иосиф приказал покупать его на последние деньги и даже влез в большие долги, вызвав сильное неудовольствие братии. Сохранились увещевательные письма преподобного к боярам, жестоко обращавшимся со своими крестьянами, в которых он подкреплял свои наставления о необходимости «милования рабов» угрозой Страшного суда.

Деятельность преподобного Иосифа выходила далеко за пределы основанной им обители [Иосифо-Волоколамский монастырь]. Особенную известность принесла  Иосифу его борьба с ересью «жидовствующих». Между 1492 и 1504 гг. Иосиф в основных чертах завершил работу над главным трудом своей жизни – «Сказанием о новоявившейся ереси новгородских еретиков», в которой доказал всю опасность их заблуждения и потребовал жестокой кары для виновных, вплоть до сожжения на костре и пожизненного отлучения от церкви.

Нил Сорский считал вотчиновладение смертононым ядом для монашества… он настаивал на том, что монахи должны жить трудами рук своих…

В 1503 г. в Москве собрался церковный собор, на котором стараниями Нила Сорского был поднят вопрос об отобрании у монастырей недвижимых имений или вотчин. Известно, что Нил считал недопустимым «стяжание» монастырями сел и имений. Точку зрения преподобного поддержали «пустынники белозерские». И это неудивительно. Монастыри превращались в обычных вотчинников и были озабочены только тем, как извлечь из эксплуатируемых крестьян наибольшую прибыль.

Против намерения ограничить монастырское землевладение резко выступил Иосиф Волоцкий.  Иосиф лучше кого бы то ни было сознавал социальную значимость монастырей и прямо заявил о необходимости всячески увеличивать богатства монастырских общин.  Иначе каким образом те смогут проявлять свою благотворительность? Впрочем, преподобный пекся не только о благотворительности. «Если у монастырей сел не будет, то как знатному благородному человеку постричься? – спрашивал он. – А если не будет знатных старцев, то откуда взяться на митрополию, или на архиепископию, или на епископию? Ведь если не будет знатных старцев и благородных, то вере будет поколебание».  В результате собор оставил вотчинное землевладение без изменения.

Спор  Нила Сорского и Иосифа Волоцкого о вотчинных владениях продолжался их учениками. Последователи Нила Сорского,  получившие название «нестяжатели», настойчиво выступали за отмену монастырского землевладения. Их противники, отстаивавшие взгляды Иосифа Волоцкого, получили название «осифлян». В течение следующих десятилетий их идейная борьба составила основное содержание русской публицистики и общественной мысли. Победа осталась на стороне осифлян. Во многом, вследствие этого, канонизация Нила Сорского произошла сравнительно поздно – только в XVIII в.

***

МОНАСТЫРЬ У МОРЯ  (Л.Шмигельский).

По ночам, когда в тумане

Звезды в небе время ткут,

Я ловлю разрывы ткани

В вечном кружеве минут,

Я ловлю в мгновенья эти,

Как свивается покров

Со всего, что в формах, в цвете,

Со всего, что в звуке слов.

(М.Волошин).

 

Nicolo-Kor4.jpg

Николо-Корельский монастырь.

Первое летописное упоминание о Николо-Корельском монастыре относится к 1419 году и связано с печальным событием — разбойничьим нападением скандинавов на бе­ломорские берега.

Нужно отметить, что начиная с X века походы викин­гов в Белое море с целью грабежа и разбоя были обыден­ным делом. Норвежские саги подробно повествуют о «под­вигах» на беломорском побережье и в устье Северной Двины многих морских разбойников, носивших характерные имена, такие, как Эйрик Красная Секира, Харальд Серый Плащ, Торер Собака, и другие. Не брезговали набегами на богатый край и дружинники норвежских королей, а впослед­ствии и шведы, благо никакого отпора от совершенно нево­инственного коренного чудского населения они не получали.

Но дело совсем изменилось, когда в крае появились русские. Они не только успешно отражали нападения за­морских пришельцев, но и нередко сами переходили в на­ступление, совершая походы на Норвегию. Для защиты сво­ей территории норвежцы были вынуждены выстроить на севере страны в 1307 году крепость Вардехус, в старину называвшуюся поморами Варгаевым (теперешний город Варде в Норвегии).

Об одном из эпизодов этой длительной борьбы в Двин­ской летописи говорится так: «Николаевский Корельский монастырь Мурмане (норвежцы,— Л.Ш.) пришедши в числе 600 войною с моря в бусах и шнеках (небольшие парусно-гребные скандинавские суда.—Л.Ш.) в 1419 году пожгли и чернцов посекли». Следовательно, в 1419 году монас­тырь, расположенный «не далее как в двух верстах от са­мого Белого моря», как сказано в его официальном «Опи­сании», уже существовал.

О времени основания монастыря в этом же «Описании», относящемся к середине XIX века, повествуется туманно, витиевато: «Когда, кем и по какому побуждению или слу­чаю и с чьего благословления построен был Николаевский Корельский монастырь, сего как древле — более нежели за целое столетие перед сим (то есть в середине XVIII ве­ка.— Л.Ш.)  при бывшем нарочитом изыскании не открыто, так и ныне по хранящимся в монастыре актам не возмож­но было открыть, за неоднократным погорением монасты­ря с его имуществом и архивными делами».

Подход к вопросу церковного историографа здесь ясен — отнести дату зарождения монастыря как можно дальше в глубь веков. Но большинство исследователей считают, что годом основания монастыря нужно  считать 1410, а его ос­нователем «преподобного Евфимия». О последнем извест­но только, что этот монах жил среди «корельских детей» на Летнем берегу и «просвещал» их, то есть обращал в христианство,

Свое главное и первое название монастырь получил в честь Святого Николая, пользовавшегося на Севере большой попу­лярностью и считавшегося покровителем всех мореходов, охот­ников и рыбаков. Еще в начале XX века при отправлении в море икона Св. Николая помещалась на корме всех поморских судов. Хотя в море приходилось рассчитывать прежде всего на собственные силы и умения, поморы говаривали и так: «По­могает ли когда Никола? Кто знает, все же уверенность укре­пит. Это по старинке мы. Надея стародавня».

Не приходится сомневаться, что Николо-Корельский мо­настырь являлся древнейшим центром освоения русским населением беломорского побережья и прилегающих к не­му районов. С самого начала своего существования мо­настырь имел также и оборонно-стратегическое значение, и нападение на него норвежцев в 1419 году не было слу­чайным.

В результате этого нападения монастырь был совершен­но разорен и оставался заброшенным вплоть до 1471 года.

***

Восстановление Николо-Корельского монастыря в 1471 году согласно народному преданию и официальной церков­ной версии было осуществлено Марфой Борецкой, вдовой новгородского посадника Исаака Борецкого, оставившей яркий след в русской истории.

Это было время, когда многолетняя борьба между Моск­вой, стремившейся объединить все русские земли в единое государство, и Новгородом, пытавшимся отстоять свою боярскую независимость, вступила в свою заключительную фазу. Ареной этой ожесточенной борьбы было и «златокипящее» Заволочье, которое Новгород хотел во что бы то ни стало отстоять как основу своего экономического и по­литического могущества.

Марфа Борецкая возглавила антимосковскую оппозицию новгородского боярства, всячески противившегося, вопреки воле народных масс, объединению с Москвой. Ее дом в Нов­городе был местом бурных сходок и центром всех антимос­ковских интриг, в которых активно выступала и сама По­садница, «вековечная супротивница», отличавшаяся неис­товым характером, и ее старшие сыновья Дмитрий и Федор.

В 1471 году младшие сыновья Марфы Антон и Феликс были посланы матерью для осмотра обширных владений Борецких на берегу Белого моря. В конце этой поездки при подходе к Никольскому устью Северной Двины братья погибли в море при обстоятельствах, о которых в предании умалчивается. Может быть, разыгралась буря, может, об­манул ложный прилив «маниха» (хорошо известная ныне неправильность приливного течения моря в нашем районе), но только лишь на двенадцатые сутки тела братьев были выброшены волнами на берег как раз в месте заброшен­ного монастыря. Они были здесь же погребены, и «на гро­бах детей своих» Марфа повелела поставить монастырь с церковью «во имя Святого Николая».

Тогда же Марфа одарила монастырь первыми вотчина­ми, сенокосными лугами, рыбными тонями, и солеварнями. В ее дарственной грамоте перечислены хорошо знакомые нам ныне места — подтверждение того, что в XV веке по­селения там уже существовали: «А дала в дом Святого Николы... на Лявле острове село да в Конечных два села и по Малокурье пожни и рыбные ловища, а по церковной стороне и до Кудмы и вверх по Кудме и до озера и в Неноксе место за сенником и дворища и полянка... а кто се ру­кописание нарушит... сужуся с ним перед Богом в день Страшного Суда...»

Впрочем, в подлинности этой грамоты существует силь­ное сомнение, так как впоследствии монахи могли предъ­явить только «списки» с нее, то есть копии, ссылаясь на пожар 1798 года. Известный русский писатель, путешест­венник и этнограф второй половины XIX века С. В. Макси­мов, посетивший монастырь в 1857 году, в своей замеча­тельной книге «Год на Севере» приводит мнение «скепти­ков... которые почитают ее (грамоту — Л.Ш.)  подложною, но неловкою подделкой корыстолюбивых монахов».

...В отношении сохранившегося архива Николо-Корельского монастыря, накопленного за более чем 500-летнюю его историю, вообще нужно сказать, что он, как и архивы других северных обителей, представляет большую научную ценность. Хотя, как утверждает монастырский летописец, самые древние доку­менты были забраны «изыскателями древностей тт. Г. Свиньиным и Г. Строевым», но в руках монахов было сосредоточе­но большое количество подлинных старинных документов: ру­кописей, царских грамот, дарственных, купчих и т. д. Не нуж­но забывать, что в течение многих лет монастырь был единст­венным очагом грамотности во всей обширной округе. Ныне часть документов этого собрания находится в Ленинградском отделе Института истории АН СССР (ЛОИИ), другая часть — в Архангельском областном архиве (ГААО) и широко исполь­зуется в исторических исследованиях наших ученых...

Образ неистовой Марфы сопровождал Николо-Корель­ский монастырь во все времена его существования: при за­рождении (как мы видели), в период расцвета, приходящий­ся на вторую половину XVII века, и в период последовав­шего за ним упадка. Дело доходило до курьезов. Среди прочих атрибутов культа своей древней покровительницы монахи еще в середине XIX века демонстрировали якобы прижизненный, но подновленный портрет Марфы, совер­шенно игнорируя тот факт, что в то время светская живо­пись на Руси не была распространена.

Поставленная ею церковь Св. Николая действительно существовала. В известной писцовой книге Мирона Велья­минова (1622 г.) при описании монастыря упоминается «церковь Николая Чудотворца, древяна верх».

Что же касается утонувших детей Марфы Борецкой, то не­которые первостроители нашего города [Северодвинск]  помнят отдельную ча­совенку вблизи основного монастырского здания, сооружен­ную, как указывалось в упомянутом выше «Описании», над их гробницей

В ЕДИНОМ МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ.

Более 100 лет длилось соперничество между Москвой и Новгородом за обладание Заволочьем. Для Москвы, боров­шейся за объединение всех русских земель в единое госу­дарство и ликвидацию феодальной раздробленности Руси, Двинская земля представляла интерес не только с полити­ческой и экономической точек зрения, но и как выход в от­крытое море.

В 1397 году московскому князю Василию I, сыну Дмит­рия Донского, удалось овладеть Двинскою землей, но в следующем  1398 году, новгородцы отбили ее. Однако нас­тупление Москвы на Север продолжалось целеустремленно и планомерно. В 1435 году под власть московского князя подпала Вологда, в следующем году — Устюг. Это давало возможность свободного проникновения в низовья Северной Двины. В 1452 году московская рать дошла до устья ре­ки Ваги.

А в это время крупное новгородское боярство, не желая расставаться со своими привилегиями и идя на прямое пре­дательство народных интересов, начало добиваться перехода Новгорода под власть Литвы.  Литовскую партию бояр возглавлял старший сын Марфы Борецкой Дмитрий.  Народные массы Новгорода не желали власти чужеземцев и стояли за прекращение междоусобицы. Этим воспользовался ве­ликий князь московский Иван III, двинувший на Новгород свое войско. 14 июля 1471 года* (* здесь и далее все даты по старому стилю) в битве у реки Шелони (около 30 км западнее озера Ильмень) новгородская рать, возглавлявшаяся Дмитрием Борецким, была разбита. Дмит­рий был взят в плен и казнен за измену.

Почти одновременно развернулось сражение непосред­ственно за Двинскую землю. 27 июня 1471 года москов­ский отряд в составе четырех тысяч человек, приплыв на судах с верховьев Северной Двины, вступил у речки Шеленьги (вблизи впадения Ваги в Двину) в бой с двенадцати­тысячным новгородским войском. Ожесточенная битва про­должалась «с восхода солнца и до заката» и закончилась победой московских воинов.

***

В результате военных поражений 1471 года независи­мость Новгорода была ограничена. Новгород был вынуж­ден уплатить московскому князю огромную по тем време­нам контрибуцию в 15 500 руб. и уступить Москве целый ряд земель в Заволочье. На Пинегу, Кевролу, Суру были посланы грамоты к старостам, что «Целование Новгороду с них долой», это означало, что они передавались в собст­венность Московскому великому князю. Административный центр края — Холмогоры — также переходил к Ивану III.  И, наконец, московскому кня­зю отдавалось побережье Белого моря между устьями рек Двина и Онега с солеваренными промыслами в Неноксе  и Уне — с одной стороны, с другой стороны — берег между Двиной и Мезенью.

В 1478 году войско Ивана III осадило Новгород, вече­вое правление было упразднено, Новгородская феодальная республика прекратила свое существование. Строптивая Марфа Борецкая была арестована, привезена в Москву, а затем заточена в Нижегородский монастырь, где и умерла.

Вся Двинская земля была присоединена к Московскому государству. С последними долетевшими сюда звуками нов­городского вечевого колокола исчез с Севера новгородский боярин-вотчинник.

Все земли (кроме монастырских) были объявлены государ­ственными, сидевшие на них крестьяне стали подданными московского князя, «сиротами великого государя москов­ского», как они называли себя в челобитных. И никогда больше на Севере не было крепостной зависимости кресть­янина от господина, что имело исключительно важное зна­чение в формировании жизненного уклада и самосознания жителей Поморья.

Административным и торговым центром края продолжа­ли оставаться Холмогоры. Управление до 1556 года осу­ществлялось присылаемыми из Москвы наместниками, а затем - выборными головами от всей Двинской земли. Население делилось на «волостных, посадских и монастыр­ских людей» (крестьян-«черносошенников», горожан и мо­настырских крестьян).

Народное предание связало судьбу новгородского вечево­го колокола, символа феодальной независимости Новгорода, с Николо-Корельским монастырем. Предполагают, что в 1478 го­ду вместе с Марфой Борецкой был отправлен в Москву и ве­чевой колокол и там расплавлен. Впоследствии из этого метал­ла был отлит новый колокол, висевший в полубашенке у Спас­ских ворот московского Кремля.

Колокол этот чем-то не понравился «тишайшему» царю Алек­сею Михайловичу, и он приказал снять его. В дальнейшем, при царе Федоре Алексеевиче, колокол был отправлен в Николо - Корельский монастырь. Действительно главный колокол монас­тыря имел следующую надпись: «Лета 7182 (1674) июля 25 вылит сей набатный колокол Кремля города Спасских ворот. Весом 150 пудов. Лета 7189 (1681) марта в первый день по именному велению государя и великого князя Федора Алексеевича, всея Великая и Малая Россия самодержца указу дан сей колокол к морю в Николо-Корельский монастырь на государево многолет­нее здравие и его государевых родителей вечное поминовение».

Колокол был отлит известным литейным мастером того вре­мени Моториным. Но пошел ли на него металл новгородского вечевого колокола — это остается тайной...

Если официальные новгородские власти не очень-то под­держивали свои северные монастыри, то с переходом Севе­ра под власть Москвы положение существенно меняется. Мо­сковские великие князья и цари щедро одаривали «братию» землями, покосами, рыбными угодьями, морскими промысла­ми, солеварницами и многими льготами, видя в монастырях свою опору, Так возникли гигантские вотчины Соловецкого и Кирилло-Белозерского монастырей, крупнейшие владения Антониево-Сийского монастыря, хозяйственная деятельность которых выходила далеко за пределы Севера.

В отличие от них Николо-Корельский монастырь был не­велик: число монахов в нем редко превышало шесть де­сятков, владений вне Двинской земли он не имел. Это был типичный «поморский» монастырь. Трудно сказать, чем при­глянулось основателям, монастыря, место, где он был построен. Низкий, затапливаемый во время штормовых навод­нений берег, когда при «великом беспутстве» стихии стра­дали не только бедные посевы вокруг монастыря, но и его постройки. Вокруг болотистая местность с тундровой расти­тельностью — этот ландшафт хорошо памятен первостроителям нашего города [Северодвинск]. Видимо, привлекала близость моря и связанная с этим воз­можность рыбного промысла и солеварения. Они-то и стали экономической основой монастыря. Начиная с 1542 года ему было разрешено продавать беспошлинно 4 тысячи пудов соли ежегодно. Такие льготы дал монахам Иван Грозный. На продажу шла также и морская рыба: семга, треска, палтус.

Что касается земледелия, то монастырь развивал его толь­ко для собственных нужд, причем взаимоотношения с кре­стьянами,  жившими на монастырских землях, строились мо­нахами исключительно на денежных расчетах. Здесь не было барщины так же как не было ее и на принадлежавших монастырю промыслах.

Но это отнюдь не означало, что монастырские крестьяне могли свободно покидать свои земли, отправляясь искать лучшей доли. В этом смысле они были крепостными, причем одним  из самых сильных «крепостнических» монастырей на Севере считался Николо-Корельский. Никольские монахи всячески боролись с уходом крестьян из своей вотчины. Это можно объяснить экономическими соображениями — вотчина была относительно мала, в лучшие времена за монастырем числилось крестьян 600 человек «мужского полу». В своих жалобах по этому поводу монахи доходили и до самого царя.

Так, из грамоты царя Федора Иоанновича двинскому зем­скому судье И. П. Безбородову 14 апреля 1592 года мы узна­ем:

«Бил нам челом з Двины Николы чудотворца Корельского монастыря игумен Варлам з братьею... на кре­стьян. которые из-за монастыря выбежали, а живут на Дви­не: на Парфенка Яковлева да на Вешнячка Иванова сына Латухина».

И царь приказал: «...и вы б тех крестьян Парфенка да Вешнячка вывезли я опять за Никольский монастырь з женами з детьми и со все­ми их животы и посажали их в Никольской вотчине Корельского монастыря в старые их деревни и дворы, где они жили наперед того. Да и вперед бы есте из Никольской вотчины крестьян... в наши черные деревни не вывозили, тем их Ни­кольские вотчины не пустошили».

Такова была далеко не идиллическая картина взаимоот­ношений иноков, «жаждущих душевного успокоения», с крестьянами, обеспечивающими их существование.

***

После «литовского разорения» 1613 года медленно, но неуклонно шло восстановление посадов и деревень Летнего берега. Отстраивался и возрождал свое хозяйство и Николо-Корельский монастырь.

Новая царская власть продолжала оказывать всяческую поддержку северным монастырям, справедливо считая их проводниками своего влияния в крае. Никольские монахи также получали «за усердие» от царя Михаила Федоровича новые земли, деревни, промыслы. Царская грамота 1621 го­да строго предписывала: «...Николы Корельского монастыря игумена Нифонта и братию и слуг и крестьян ни в чем ни­кому не обидити» и грозила тем,  кто осмелился бы этот при­каз нарушить, «...тому от нас …быть в  великой опале».

Во владении монастыря числилось 20 деревень и стано­вищ, разбросанных на пространстве от Устюга до Печенги. Деревни были маленькие, в основном одно- или двухдворки. Ячменя сеяли мало, хлеб для себя и своей вотчины монас­тырь покупал и привозил из Вологды. Начало развиваться животноводство. В 1652 году в скотном дворе вблизи мона­стыря содержались 32 лошади, 59 коров, 46 овец. Скотница­ми работали крестьянки окрестных деревень. Продукты жи­вотноводства монастырь продавал на Летнем берегу, в Холмогорах, Вологде. Особо славился своим высоким качест­вом творог, или «сыр», как его называли местные люди.

Но главным богатством монастыря и основным (наряду с солью) источником поступления денежных средств была рыба, в ценности которой наших современников убеждать не при­ходится, — семга. В XVII веке Николо Корельский мона­стырь славился как наиболее удачливый добытчик семги во всем Беломорье. Высоко ценились поморами и рыболовец­кие снасти, изготавливавшиеся в монастыре. Семги на мо­настырских промыслах добывалось очень много. Например, только в январе 1626 года монастырь отвез на продажу в Холмогоры 1550 рыбин. А стоила семга и тогда очень дорого, значительно дороже хлеба. Так, в 1682 году за пуд семги платили 45 копеек, а за пуд хлеба 8 копеек. Мона­стырь возами возил засоленную семгу (воз порядка 27 пудов) для продажи в Вологду и в саму столицу. Конечно, много семги шло в виде монастырских подарков лицам, «власть имущим», и не этим ли можно частично объяснить особое благоволение и светского, и духовного начальства к мона­стырю?

Окрепнув, монастырь приступил к каменному стро­ительству. В 1664-1667 годах была сооружена Успенская церковь, в 1670—1674 годах — Соборная церковь «Св. Николая».

В 1684 году обе церкви были соединены каменным переходом. В 1674 году построили одноэтажный корпус для столовой с кельями, пекарней и квасной. В 1700 году была воздвигнута каменная колокольня Успенской церкви.

Каменные здания строились из своего кирпича — мо­нахи владели кирпичным заводом в деревне Мечке, недале­ко от Архангельска, вверх по Двине.

В 1691 —1692 годах монастырь был обнесен деревянной рубленой стеной «порядочной высоты» с шестью башнями.
 

kolom6.jpg

Проездные ворота и Надвратная башня Николо-Корельского монастыря.

Музей-заповедник Коломенское  [Москва]. (старое фото).

...Так Николо-Корельский монастырь приобрел облик, изо­браженный на картине талантливого московского художника В. В. Астальцева, которую он подарил музею города Северо­двинска, а также на макете, экспонированном там же. Часть стены монастыря, являвшейся образцом северорусского кре­постного зодчества, к счастью, сохранилась. В 1932 году ее вме­сте с Проездными (Святыми) воротами и Надвратной башней установили в музее-заповеднике села Коломенского под Моск­вой. Неподалеку находится и вывезенный из Архангельска до­мик Петра I. Сложные чувства испытываешь, глядя на эти исторические па­мятники Севера. Прежде всего это благодарность людям, которые в трудные 30-е годы сумели доказать необходимость сохранения для потомков и осуществить перемещение в един­ственный тогда в стране музей деревянного зодчества под от­крытым небом сооружений более чем 200-летней давности. Даже и по нынешним временам это представляется нелегким делом.  

Но не оставляет и такая мысль. Установленная на родном бе­регу, на фоне темных туч, плывущих над суровым морем в нашу обычную, не солнечную погоду, — насколько лучше эта башня передавала бы там само дыхание истории Севера, чем среди великолепных каменных построек и вековых дубов Ко­ломенского...

ПРОСВЕТИТЕЛЬ И ТЮРЕМЩИК.

Волна петровских преобразований не миновала Николо - Корельский монастырь и Летний берег.

В 1700 году по указу Петра I в России производилась подробная опись всех монастырских владений и казны, а также всех живших там людей с целью поставить, как гово­рил Петр, «тунегиблое» (пропадающее зря — Л.Ш.) имуще­ство на службу государству. Такой ревизии подвергся и Николо-Корельский монастырь. При этом было установлено, что наряду с монахами там проживало 28 «служебников» и 17 работников, в основном пожилого возраста, получавших от монастыря пищу и одежду за ранее внесенные ими вклады (деньгами, имуществом или работой). Таким образом, этот монастырь, как и другие, выполнял также функции своеоб­разного дома для престарелых.

В 1714 году архангельский архиепископ уведомил настоя­теля Николо-Корельского монастыря, что императорским Указом «велено при архиерейских домах и знатных  монастырях дворянского и приказного чина детей обучать арифметике и геометрии». Такую школу предписывалось создать и в Николо-Корельском монастыре. Из этого любопытного документа следует, во-первых, что в Петровскую эпоху «монастырь у моря» пользовался опреде­ленным авторитетом в государстве и, во-вторых, что там бы­ло кого обучать, а главное — было кому обучать. В послед­нем не приходится сомневаться. Уж что-что, а считать и пи­сать Никольские старцы умели отменно. Небогатое хозяйство монастыря, разбросанное по обширной территории края, за­ставляло вести тщательный учет всех расходов и поступле­ний, о чем свидетельствуют сохранившиеся в большом коли­честве написанные от руки приходно-расходные монастыр­ские книги».

Кроме того, монастырь обладал солидной библиотекой (около 200 томов не только церковных, но и светских книг), стоявшей на четвертом месте среди северных библиотек (после книгохранилищ Соловецкого, Антониево - Сийского и Хол­могорского женского монастырей). Разбирались его обитате­ли и в геометрии, так как монастырь сам строил для своего промысла в прибрежных водах карбасы, пользовавшиеся за крепость и удачную конструкцию большим спросом у помо­ров. При этом на плотном песке острова Ягры в натуральную величину вычерчивались основные детали корпуса.

Неизвестно, насколько успешно выполнялись монастырем просветительные функции, но вот свидетельств о другой сто­роне его деятельности — тюремной — сохранилось в немалом количестве.

Конечно, в качестве острога, куда царское правительство и церковь направляли всех неугодных им лиц, Николо-Корельский монастырь не мог идти ни в какое сравнение с та­ким мрачным казематом царизма, как тюрьма Соловецкого монастыря.

Его расположение на открытом месте у берега моря созда­вало удобные условия для побега. Постоянный воинский гар­низон отсутствовал, а большинство из немногочисленной «братии» было занято на хозяйственных службах. В этих ус­ловиях правительство опасалось держать там «опасных пре­ступников», но за различные прегрешения против церкви и нравственности и за другие вины в XVII веке в монастыре томилось немало узников.

В 1632 году царь Михаил Федорович распорядился дер­жать в монастыре старца Митрофана «скованным под карау­лом».

В том же году патриарх отослал в монастырь на покаяние попа Ивана за то, что он «в людях смуту чинил... и священ­ников лаял и еретиками называл от своего безумства».

В 1633 году по патриаршей грамоте находился на покая­нии в монастыре стольник Матвей Колычев «за блудное дело — с женкой беззаконно прижил троих ребят». Впрочем, в следующем, 1634 году он был уже освобожден.

В 1636 году отбывал наказание в монастыре опальный старец Лаврентий, а в 1634-м — старец Плещеев. По­следнего пришлось «за дурость сковать» и отправить в соловецкую тюрьму.

В 1657 году архангельский воевода князь Прозоровский приказал держать под караулом и никуда из монастыря не выпускать сотника смоленских гайдуков Гаврилу Волоцкого. (Вероятно, из архангельского гарнизона за какое-то слу­жебное преступление).

Попадали в Никольский острог и крестьяне. В 1680 году царь Федор Алексеевич велел крестьянина Емельку из Вытегрского погоста Олонецкого уезда «держать под началом покамест он в уме не исправится».

Монастырь нес определенные затраты на содержание узников. Более того, ему приходилось оплачивать расходы стрельцам, доставлявшим их к Белому морю.

Несмотря на все эти трудности, свою малочисленность и занятость, Никольские монахи с ролью тюремщиков справля­лись, видимо, успешно, и в следующем, XVIII веке им до­верили содержание нескольких «преступников», имевших всероссийскую известность. Расскажем о двух таких узни­ках: Феодосии Яновском и Арсении Мацеевиче, так как в их судьбе отразились характерные черты эпохи, в которую они жили.

Новгородский архиепископ и настоятель столичной Александро-Невской лавры, первый вице-президент Синода Фе­одосий Яновский горячо поддерживал и проводил в жизнь церковные реформы Петра I. Он был доверенным лицом царя, с которым тот советовался по всем важным государ­ственным делам. Обладая гордым и неистовым характером, Феодосий не особенно выбирал средства для осуществления своих планов, чем нажил многочисленных врагов. Одним из них был крупнейший общественный и церковный деятель той эпохи писатель и историк Феофан Прокопович, умев­ший беспощадно расправляться со своими противниками.

...Многим, вероятно, запомнился суровый образ Феофана Прокоповича по телесериалу о М. В. Ломоносове, показанному в год 275-летия со дня рождения гениального русского учено­го (1986). Именно грозный Прокопович принимал самое непо­средственное участие в судьбе Ломоносова в годы его учебы в Славяно-греко-латинской академии…

Екатерина I, возведенная Меншиковым на русский пре­стол после смерти Петра I, подвергла Феодосия Яновского опале. По ее указу 11 мая 1725 года, объявленному все­народно, Феодосий ссылался в Николо-Корельский  мона­стырь. В приговоре довольно невнятно перечислялись цер­ковные преступления бывшего архиепископа: якобы он обди­рал серебряные оклады икон, вынимал драгоценные камни из архиерейских митр и т. п. Феодосий обвинялся также в неуважении к царской власти. Среди прочих его вин была и такая: «На мосте у дворца, где не велено было по утрам пропускать едущих, чтобы не препятствовать опочиванию императрицы, яростно бранил часового и махал в него тро­стью». Ссыльного предписывалось держать под карау­лом «неисходно», для чего в монастырь был направлен офи­цер гвардии с солдатами. На содержание Феодосия отпуска­лось 200 рублей в год.

Однако беды новгородского архиепископа только  начи­нались.  Вскоре выяснилось, что в 1724 году он заставлял подчиненное ему духовенство новгородской епархии при при­нятии верноподданнической присяги императору присягать на верность и ему, архиепископу Феодосию. Этот акт был расценен как покушение на императорскую власть.

Последовала более суровая кара. Текст присяги был публич­но сожжен. Во исполнение нового указа Екатерины Канце­лярия тайных розыскных дел приказала архангельскому гу­бернатору Измайлову: «Сан с него, Федоса, снять, и быть ему простым старцем и содержать его в том же Корельском мо­настыре в тюрьме до самой смерти, пищу ему давать хлеб да воду, и никуда его ни до церкви не допускать и к нему никого не допускать, разве одного духовника да и то ежели крайняя нужда к смерти позовет». Эта страшная инструкция от 11 сентября 1725 года подписана Начальником Тайной Канцелярии графом Петром Толстым.

...Не пройдет и двух лет, как 82-летний Петр Андреевич Тол­стой, любимец царя Петра, сломленный в борьбе за власть еще всесильным светлейшим князем Меншиковым, вместе со своим сыном Иваном двинется под конвоем по следам Федоса на Се­вер и будет посажен в зловещую темницу Соловецкого мона­стыря, где и окончит вскоре свои дни...

За что все-таки так сурово расправились с Феодосием? Существует предположение, что истинной и тщательно скрываемой причиной этой расправы было то, что ему была известна последняя воля Петра I относительно престолона­следия. И эта воля была не в пользу Екатерины, хотя само завещание царь уничтожил за год до смерти. Но в критический момент, когда решалась судьба российского престола, честолюбивый Феодосий промолчал, а затем под­держал Екатерину, надеясь таким образом получить неограниченную власть над императрицей и занять впоследствии престол патриарха, уничтоженный Петром.

Этого не могло допустить окружение Екатерины, и в пер­вую очередь Меншиков. Но казнить Феодосия было нельзя: это было бы равносильно признанию того, что он что-то зна­ет. А вот сгноить в далеком северном монастыре представ­лялось более безопасным. Федоса поместили в сыром, не отапливаемом подвале под Успенской церковью. Дверь была запечатана личной печатью архангельского губернатора. Пи­ща подавалась через маленькое окошко, Солдаты гвардии и архангельского гарнизона несли круглосуточный караул. Но и этот режим показался недостаточным посланному для участия в экзекуции расстрижения Феодосия лейб-гвардии капитану Мусину-Пушкину. Он приказал «выломать» дере­вянный пол в подвале, где содержался узник. Что это озна­чало в условиях северной зимы, представить нетрудно. И ког­да петербургским властям пришлось отменить незаконное рас­поряжение слишком ретивого служаки и сделать некоторые послабления в содержании «запечатанного» узника, оказа­лось, что «оный Федос умер». Это случилось в феврале 1726 года. Семи месяцев пребывания в Николо-Корельеком мона­стыре оказалось достаточно, чтобы извести неистового Феодосия, незадачливого претендента на престол патриарха, поступившегося правдой во имя призрака власти.

Вступив на русский престол в 1762 году, Екатерина II начала подготавливать реформу по секуляризации, то есть об­ращению в государственную собственность церковных земель. Хотя к тому времени церковная фронда правительству была уже подавлена, нашелся деятель духовенства, активно вы­ступивший против намечавшейся реформы. Им был ростов­ский митрополит Арсений Мацеевич, который поплатился за это разжалованием в простые монахи и ссылкой в Николо - Корельский монастырь в 1763 году.

Арсений обладал даром проповедника и умел влиять на людей. Опасаясь этого, Синод предписал воинскому караулу, специально посланному в монастырь, «иметь неусыпное над ним, Арсением, смотрение». Особенно следовало следить за тем, чтобы к Арсению не попадали перо, чернила, бумага. Ему запрещалось писать, получать письма, общаться с оби­тателями и посетителями монастыря во время богослужений, прогулок и в келье.

Однако все эти меры были тщетными. На этот раз Никольские монахи в роли тюремщиков оказались не на высоте. Бывший митрополит быстро сумел обратить их в свою веру, включая и архимандрита, а также караул и всех общавшихся с ним лиц. Став хозяином положения в монастыре, Мацеевич решительно осуждал проведенную правительством в 1764 го­ду секуляризацию монастырских земель. В своих речах и проповедях он гневно порицал Екатерину II, считая ее ви­новной в смерти бывшего императора Ивана Антоновича; убитого летом 1764 года в Шлиссельбурге охраной во время попытки В. Я. Мировича освободить его. Арсений внушал, что пребывание Екатерины II на престоле незаконно и что вообще она «наша не природная и в законах не тверда» (что, как известно, было правдой. — Л.Ш.).

В 1764 году в Архангельскую губернскую канцелярию явился с повинной и доносом один из слушателей Мацеевича дьякон монастыря Лебедев. Приговор императрицы, изло­женный в письме генерал-прокурора князя Вяземского архангелогородскому прокурору, поражает своим утонченным изуверством. Екатерина II, больше всего боясь распростране­ния в народе порочащих ее слухов, не решилась казнить Ма­цеевича, но сделала все, чтобы опорочить и уничтожить его политически и истребить посеянную им «смуту». В приговоре лицемерно говорилось, что хотя за все свои преступления «он, Арсений, не токмо жестокому истязанию, но и лишения живота достоин… но из единого Ее Императорского Величе­ства милосердия и человечности... от истязания и казни его избавить».

Императрица приказала расстричь Мацеевича, «одеть в мужьчие платье и переименовать его Андреем Вралем». Таким образом, человек лишался соб­ственного имени и должен был всю жизнь официально носить клеймо лжеца! В декабре 1767 года в губернской канцелярии Архангельска секретно, в присутствии ограниченного круга лиц, над Арсением была проведена экзекуция, указанная в приговоре. От всех присутствующих и от самого осужденного были отобраны приписки о неразглашении под страхом тя­желейших истязаний всего того, что произошло.

Приговор предусматривал ссылку Арсения в Сибирь на­вечно. Но в Сибирь бывший ростовский митрополит почему- то не попал и кончил свои дни в 1780 году узником ревельского замка.

Суровые наказания понесли и лица из окружения Маце­евича. Архимандрит Николо-Корельского монастыря Антоний был лишен своего сана без права когда-либо занимать на­чальнические должности. Начальника караула подпрапорщика Семена Алексеева разжаловали в солдаты. Солдаты Кустов, Черкасов, Перохин были отправлены на бессрочную службу в далекий Пустозерск с учреждением над ними надзора. Капитан Римский-Корсаков, служивший в Новодвинской крепости, часто приезжавший в монастырь и бывший в близ­ких отношениях с Арсением, лишился офицерского чина.

Так «просвещеннейшая» императрица расправилась со своими подданными, вся вина которых заключалась в «рас­сеивании» направленных против нее речей, то есть, говоря со­временным языком, в критике...

ПО ДОРОГАМXIX ВЕКА.

После 1764 года Николо-Корельский монастырь в числе 312 монастырей России, имевших вотчины, сдал свои дерев­ни во вновь учрежденную Коллегию экономии и стал име­новаться «третьеклассным», а бывшие монастырские кресть­яне перешли в разряд «экономических». (Для сравнения — Соловецкому монастырю присвоили звание «первоклассного»,- а впоследствии он стал и «ставропигиальным», то есть под­чиняющимся непосредственно Синоду, минуя местные свет­ские и духовные власти).

Антоний, попавший в опалу из-за дела Мацеевича, был последним архимандритом монастыря, отныне его возглав­ляли игумены. Из государственного бюджета на содержание обители была назначена скромная сумма в 848 рублей в год. И хотя «для пропитания» были оставлены в монастырском владении близлежащие земли под огороды, лесная дача око­ло Кудьмы, несколько рыбных тоней,— это не шло ни в ка­кое сравнение с доходами от прежней вотчины. Начало со­кращаться число «братии», свертывалась хозяйственная дея­тельность монастыря.

А в посадах Летнего берега жизнь, наоборот, шла по восходящей. В Луде, Уне и особенно в Неноксе все боль­ше развивался промысел «из древнейших лет» — солеваре­ние. В конце XVIII века добыча соли там достигла макси­мального значения. Сильно выросли и сами посады. В Не­ноксе, например, в 1809 году проживало 855 человек. На­селение этик посадов было занято в основном работой на варницах и заготовкой дров для них. Немногие занимались морским промыслом.

Наступал XIX век, принесший с собой наполеоновские войны и время суровых  испытаний для России.

Arh1.jpg

Подворье Николо-Корельского монастыря и Никольская церковь в Архангельске (начало XX в.).

Неуклонно старился состав монахов. Характерно, что, ко­гда в 1852 году потребовалось объяснить, почему многие до­кументы монастырского архива не разобраны (между про­чим, некоторые документы этого собрания не прочитаны и до сих пор), был выставлен следующий довод: для этого нужны лица, «имеющие совершенно неповрежденное зрение и здравие, но таковых Николо-Корельскнй монастырь по на­стоящему бедному состоянию своему из числа братии совер­шенно не имеет».

Так продолжалось и в дальнейшем. В середине 1917 года в монастыре проживало всего несколько дряхлых стари­ков. Архангельская буржуазная газета «Архангельск» в июле 1917 года поведала своим читателям пикантную историю о том, как женщины из деревни Коншино, собиравшие ягоды вблизи монастыря и заночевавшие в монастырской гостини­це, подверглись приставанию двух подвыпивших молодцов, приплывших на шлюпке с какого-то судна, а несколько стариков-монахов не смогли их защитить. Женщины были вынуждены покинуть монастырь на своих карбасах.

Несмотря на введение в 1878 году пошлины на иностран­ную соль, продолжала падать соледобыча в Неноксе. В 1908 году там была добыта всего 21 тысяча пудов соли. Зато царское правительство не обделило Неноксу, используя ее, как и прочие места обширной Архангельской губернии, для ссылки государственных преступников.

С октября 1904-го по июнь 1905 года здесь прожива­ла под неусыпным надзором двух полицейских чинов знаме­нитая революционерка, член Исполнительного комитета пар­тии «Народная воля» Вера Николаевна Фигнер, которую цар­ское правительство до этого продержало 22 года в казематах Петропавловской крепости и Шлиссельбурга. Наблюдая жизнь рыбаков, солеваров, В.Н. Фигнер прониклась уважением к мужественным поморам.

...В марте 1969 года на доме, где жила В. Н. Фигнер была установлена мемориальная доска. В ее честь названа улица се­ла...

* * *

А как сложилась дальнейшая судьба Николо-Корельского монастыря?
По данным 1917 года, в нем насчитывалось тогда: «монашествующих» - 6 человек, послушников - 1 человек (вместе с подворьем в Архангельске). Земли за монастырем числилось 650 десятин.

В 1921 году все 16 монастырей Архангельской губернии были национализированы. 10 из них были отданы различ­ным ведомствам, в 6 — организованы сельскохозяйственные коммуны.

На базе национализированных монастырей создавались совхозы, коммуны, артели. В 20-е годы в Архангельской губернии на монастырских землях было организовано 18 сельскохозяйственных коммун, этих первых ячеек коллектив­ного труда крестьян. В Соловецком монастыре, национализи­рованном в 1920 году, был образован многоотраслевой сов­хоз, 200 бывших соловецких монахов трудились там в каче­стве наемных рабочих.

В Николо-Корельском монастыре к тому времени мона­хов уже не было в силу их естественной убыли, а земли пу­стовали.

monast.jpg

Николо-Корельский монастырь. Снимок 1929 г. В начале XVIII  века монастырь построен в камне.

В 1929 году здесь возникла сельскохозяйственная ком­муна «Искра». Ее членами стали несколько десятков кре­стьянских семей из деревни Вагино. Под руководством Фе­дора Поликарповича Анкудинова коммунары наладили сов­местное хозяйство — сеяли жито и овес, сажали картошку, держали коров. Оборудовали для жилья бывшую монастыр­скую гостиницу, устроили общую столовую, кухню. Был  в коммуне и детский сад. Вообще быт здесь был хорошо на­лажен — вместе работали, вместе отдыхали, занимались в художественной самодеятельности. Опыт коммуны «Искра», которая была первой в уезде, помог в дальнейшем при орга­низации колхозов.

А когда летом 1936 года у стен монастыря, появились первые строители будущего города, начальник стройки Иван Тарасович Кирилкин предложил членам коммуны работу. И многие согласились. И стали строителями нашего города. Их семьи до сих пор живут в Северодвинске, храня переда­ваемую из поколения в поколение память о старожилах этих мест — коммунарах «Искры».

***

ОТ КОЛОНИИ ДО КОММУНЫ (из книги «Духовная пристань поморов»).

Отчет о состоянии Николо-Корельского монастыря за 1904 год сообщает, что больниц, богадельни или училищ  «…в монастыре нет, так как по пустынному местоположению обители и малочисленности в них братии не имеется надобности» Отчеты монастыря свидетельствуют о его бедности, однако фотографии, сделанные в 1904-1906 годах, отнюдь, не несут признаков упадка.

В соответствии со списками Синода, в которых монастыри сгруппированы по их доходности, в 1909 году Николо-Корельская обитель была среди 9 монастырей Архангельской епархии, доходы которых не превышали 25 тысяч рублей…

Следующая информация, касающаяся истории Николо-Корельского монастыря, относится к 1915 году. Официальное издание Синода «Ведомости о мужских и женских монастырях и общинах за 1915 г.» свидетельствует, что в указанном году в Николо-Корельском монастыре было 6 монахов и 1 послушник, а также 650 десятин земли. В 1917 г., по данным Государственного архива Архангельской области, в монастыре жило всего 6 монахов.

Передать колонии.

Декретами Совнаркома РСФСР от 20 и 23 января 1918 г. церковь была отделена от государства, ее имущество было объявлено народным достоянием.

Известно, что иностранная интервенция и гражданская война значительно затормозили процесс национализации монастырского имущества, а в Архангельской губернии смогли обратиться к решению этой проблемы никак не раньше 25 февраля 1920 г., когда вернулись из эвакуации члены Архангельского губисполкома.

Как распорядился имуществом Николо-Корельского монастыря Архангельский губернский комитет, свидетельствуют документы областного архива. Протоколом № 73 от 28 ноября 1920 года Архангельского губисполкома принято решение «Об использовании помещений бывшего Николо-Корельского монастыря для колонии дефективных детей», рассчитанных на проживание 100 подростков. Телефонограммой в Архангельский губернский карательный  отдел 18 декабря 1920 года Архгубземотдел выражал согласие на передачу «Николо-Корельского монастыря со всем живым и мертвым инвентарем под устройство колонии».

Таким образом северная обитель стала одним из 168 монастырей России, в стенах которых после национализации стали располагаться детские колонии.

В алтаре сделали сцену…

К началу 1921 г. на территории Николо-Корельского монастыря расселяются первые колонисты – 38 человек, присланные из расформированной Соловецкой колонии малолетних преступников. К августу 1921 г. в монастырских стенах проживают уже 57 подростков.

Документы, содержащиеся в архивном фонде, в большей степени представляют собой энергичную переписку завхоза колонии Григорьева с Губкаратотделом о выделении для нужд колонии вещей.

«Доклад о состоянии колонии дефективных детей по состоянию на 15 апреля 1921 года» представляет планы заведующего на переустройство выделенных помещений. Так, читаем: «…дом двухэтажный (бывшая гостиница)… намечен под общежития детей; дом полукаменный… в нем намечено 10 комнат для помещения служащих.., 4 комнаты для клуба.., остальные для мастерских…; церковь и собор пока использовать полностью не придется, так как помещения окажутся лишними, …алтарь следует перестроить.., а там, где встретятся громадные работы, как, например, ломка стен и колонн, помещения будут заниматься без большого оборудования; …скотный двор, …чуланы, …а также баня… и так подходящи для всей колонии».

Фотографии 1929 года подтверждают, что «громадные работы» по переустройству алтаря руководителей колонии не остановили и они переделали его под сцену.

В 1922 г. колония переходит из ведения Губкаратотдела в ведомство народного образования, и имущество Николо-Корельского монастыря, как и еще двух из шестнадцати национализированных монастырей Архангельской губернии, переходит в Наробраз.

22 апреля 1923 г. появляется решение Губоно о реорганизации трудовой колонии и переводе ее в Архангельск. 3 ноября 1923 г. колония переезжает в губернский центр.

Архивные фонды содержат документы, свидетельствующие, в каком виде осталось после поспешно прекратившей арендный договор колонии хозяйство: «…это хозяйство находилось в ведении Архгубоно, но под колонией дефективных детей и доведено было до невозможного состояния: окна выбиты, крыша со скотного двора, снесенная ветром, лежала в поле, на чердаке пророс ячмень, трубы на чердаках зданий от дождя размокли, штукатурка с потолков внутри зданий отваливается. В стенах скотного двора от неравномерной осадки образовались щели, крепостная стена вокруг хозяйства с трех сторон распилена на дрова и сожжена. Луга и пожни запущены, сточные канавы заросли мхом… и потеряли первоначальное назначение».

Однако бывшая Никольская обитель пустовала недолго. В Архземотдел поступили заявления от желающих взять земли монастыря в аренду, и совсем скоро имущество обители обрело новых владельцев.

Арендатор Потапов.

Сразу же после решения о выезде колонии в Архангельск собирается Архангельское уездное экономическое совещание, в выписке из протокола которого изложено следующее (от 27.08 1923): «…ввиду незначительного хозяйства оставление Николо-Корельского монастыря в непосредственное пользование УЗУ (уездное землеустроительное управление) будет нецелесообразно… поэтому: принимая во внимание, что Усть-Двинское хозяйство (бывший Николо-Корельский монастырь)  находится в бесхозяйственном состоянии, которое требует больших затрат сумм, а поэтому предложить УЗУ сразу сдать таковое в аренду… в случае несоглашения договориться  с ближайшим населением об уборке сенокоса и пахоты в настоящем 1923 г. по особой договоренности».

Вскоре на имя начальника Архангельского уездного земельного управления поступает заявление от некоего Я.М.Потапова.  Архивные справки не дают полной информации об этом человеке, его семье, занятиях. Известно лишь, что он являлся жителем деревни Питяево Конецдворской волости, в его семье было двое детей…

Земельное управление, заключая договор с арендатором, несмотря на его маломощность, рассчитывало, что устьдвинское хозяйство в дальнейшем будет приносить выгоду.

Таким образом, время аренды было губительно как для хозяйства Николо-Корельского монастыря, все больше приходившего в упадок, так и для арендатора, который ко времени расторжения договора был беднее, чем в 1923 г. Подтверждает такой вывод последнее дошедшее до нас заявление Я.Потапова в Архангельское уездное земельное управление. В этом датированном 21 ноября 1926 г. документе Потапов просил рассрочить платеж по предъявленному счету на сумму 52 руб. 98 коп. на три срока уплаты: к 1 июня, к 1 сентября и к 1 ноября 1926 г. Бывший арендатор убедительно просит не отказать в рассрочке, «так как платить нечем и негде взять».

Резолюция на заявление гласит: «Рассрочку разрешить», однако оплатил ли Я.М.Потапов предъявленный ему счет, неясно, поскольку больше никаких документов, касающихся жизни Якова Михайловича обнаружить не удалось.

На этом завершилась страница истории арендаторства  Николо-Корельского монастыря, и начался еще более сложный «коммунарский период».

Коммуна «Искра».

19 февраля 1926 г. на землях Николо-Корельского монастыря обосновались новые хозяева – три крестьянские семьи, решившие хозяйствовать вместе. 22 декабря 1925 г. граждане Кузнецов, Козьмин и Немонов были заслушаны на заседании землеустроительного совещания об условиях, на которых они хотели взять разоренное хозяйство в аренду…

Как свидетельствуют документы, сразу после заключения договора граждане Кузнецов, Козьмин и Немонов, бывшие жители деревни Гора Исакогорской волости Архангельского уезда, выехали, «ликвидировав свои хозяйства,  и приняли энергичные меры к восстановлению имущества Николо-Корельского монастыря…»

Уже 14 февраля 1926 г. состоялось собрание членов артели, где было решено объединиться в сельскохозяйственную  коммуну «Искра». Протокол собрания свидетельствует, что ее председателем был избран Михаил Ильич Кузнецов, в совет коммуны вошли представители всех трех семей.

Так  у стен когда-то известной Никольской обители возникла коммуна, одна из 18 сельскохозяйственных коммун Архангельской губернии, организованных в 20-е годы на бывших монастырских землях.

С ее созданием, с официальным утверждением 23 апреля 1926 г. ее планов, устава, статей дохода положение хозяйства  Николо-Корельского монастыря по документам Госземимущества изменяется. Уходит в прошлое название Усть-Двинская оброчная статья. Далее во всех документах читаем: «Хозяйство б. Николо-Корельского монастыря, переданное в трудовое пользование коммуны «Искра».

Главное – избавиться от нищеты.

Краеведческие материалы время возникновения коммуны у стен Николо-Корельского монастыря датируют 1929 годом. Видимо,  в выборе точки отсчета сыграло роль укрупнение коммуны «Искра» в 1929 г. за счет переселенцев из окрестных деревень Вознесенской волости, в результате чего число вновь приехавших в несколько раз превысило количество семей старожилов.

Фонды северодвинского краеведческого музея представляют данные о том, что к концу 1929 г. в составе коммуны трудились члены 22 семей, а возглавил ее член Вознесенского волисполкома 30-летний Федор Анкудинов.

К 1929 г. в Николо-Корельском монастыре еще сохранялись ранее находившиеся в распоряжении НКВД каменные здания Успенской и Никольской церквей, колокольни, деревянный братский корпус, каменные переходы между церквями, часть деревянной стены, окружавшей монастырь, а также дворовые постройки (баня, поварня, овин, конюшня и т.д.).  В глазах переселенцев старый монастырь, несмотря на свою ветхость и разрушенность, являлся олицетворением праздной, счастливой жизни. Его красивые стены, дивные росписи коммунары, пережившие голод, войну, оценить не могли. Главным для них было – избавиться от нищеты, построить новое крепкое хозяйство, чтобы не пришлось голодать, ожидая нового урожая.

Поэтому на правах хозяев коммунары использовали сохранившиеся здания по своему усмотрению, при этом нанося им порой непоправимый ущерб. Документы 1930 г. отмечают эту сторону коммунарской жизни: «Стена разобрана на дрова, в настоятельном корпусе скотный двор, церкви открыты, переходы разваливаются, портал разбивают».

К 1933 г. в коммуне были оборудованы кухня, столовая, прачечная, детский уголок, выделены помещения для детского сада, открыта школа. Из публикации В.Клевцова в газете «Северный рабочий» явствует, что в коммуне сложились новые традиции, отражающие коллективный быт. Например, в столовую собирались по удару колокола, кормили сначала детей, а потом работающих мужчин и женщин. Часто устраивались концерты художественной самодеятельности, в праздники детей одевали в парадную, сшитую для всех одинаково одежду.

По свидетельству краеведов, налаженная было жизнь внезапно расстроилась в середине лета 1933 г., после страшного пожара, уничтожившего колокольню. Часть верующих коммунаров, убежденных, что это была «божья кара», уехали со всем своим имуществом из коммуны, и понемногу хозяйство стало терять свои позиции.

К середине 1935 г. у стен монастыря осталось  жить всего 15 семейств, и для того чтобы окончательно не потерять хозяйство, в районе было принято решение объединить коммуну «Искра» с Кудьмозерским колхозом.

 

starik.jpg

Вполне возможно, что это кто-то из коммунаров «Искры». Снимок сделан в 1936 году. А коммуна, по свидетельству историков, существовала как раз до этого времени.

Еще через год к стенам св. Николая на теплоходе «Иван Каляев» прибыли 60 первых строителей города. На территории коммуны была развернута строительная площадка будущих цехов судостроительного завода, и многие коммунары, по предложению начальника строительства Ивана Тарасовича Кирилкина, стали работать на возведении невиданного в этих краях индустриального гиганта.

korabl1.jpg

А это фото сделано, когда в монастыре жили первостроители. К коммунистическим праздникам у его стен вырастал вот такой корабль-трибуна.

***

ПРИЛОЖЕНИЯ (из книги «Духовная пристань поморов»).

После принятия решения о передаче Николо-Корельского монастыря со всем живым и мертвым инвентарем под устройство колонии 23 декабря 1920 г. члены комиссии карательного отряда в присутствии завхоза колонии для морально-дефективных детей, иеромонаха Нектария и иеродьякона Никона вскрыли два сундука настоятеля Николо-Корельского монастыря иеромонаха Вассиана, где среди посуды и разных инструментов найден алмаз. Была составлена опись церковного имущества Николо-Корельского монастыря и опись строений.

Среди церковного имущества было: Евангелий напрестольных 12, крестов 15 (из них серебряных 2), потиров 8 (6 серебряных, 2 оловянных), ложиц серебряных 11, дискосов серебряных 5, звездиц серебряных 5, трикириев металлических 2, дарохранительниц серебряных 3, кадил 10 (2 серебряных),  икон 95 (из них в иконостасах и в архиерейской квартире 22), панагий архиерейских 2, митра серебряная 1, посох архиерейский 1, риз 54, стихарей 24, епитрахилей 61, подризников 27, набедренников 41, поясов 50 (ГААО. Ф. 215. Оп. 3. Д. 10. Л. 8-13).

В монастыре 2 каменных собора, соединенные между собой каменным коридором, одна каменная часовня, в которой погребены утонувшие сыновья Марфы – Антоний и Феликс. (ГААО. Ф. 215. Оп. 5. Д. 10. Л. 17 18 об.).

17 мая 1921 г. юрисконсультская часть при Архангельском губернском отделе юстиции сделала заключение  о судьбе серебряных и других вещей и изделий бывшего Николо-Корельского монастыря: «т.н. священные предметы передать коллективу верующих, серебряные и другие предметы, не предназначенные для богослужения, и, в случае отказа коллектива верующих от священных предметов, передать их:

имеющие историческое, художественное  и археологическое значение – через губернский отдел народного просвещения – в музеи, а основные серебряные и ценные изделия  - в Губфинотдел» (ГААО. Ф. 215. Оп. 3. Д. 10. Л. 85; 248--248 об; 299).

Богослужебные вещи Николо-Корельского монастыря были переданы Никольской церкви в г. Архангельске, «т.к. Никольская церковь и подворье составляют одно целое с Николо-Корельским  монастырем». (ГААО. Ф. 215. Оп. 3. Д. 10. Л. 296).

3 августа 1921 г. Архангельский губернский карательный отдел направил в детскую трудовую колонию комиссию из 10 человек от губполитпросвета «для учета, зарисовывания, фотографирования и выемки предметов старины художественного и археологического значения в бывшем Николо-Корельском монастыре».

В состав комиссии вошли:

Писахов Степан Григорьевич, Шергин Борис Викторович, Смирнов Сергей Павлович, Постников Виктор Гаврилович, Гана-Богораз, Какин Петр Васильевич, Авронов Борис Дмитриевич, Калаков Василий Феофилактович, Беричев Владимир Степанович. (ГААО. Ф. 215. Оп. 5. Д. 3 Л. 301-302).

Комиссии разрешили взять: большую икону Николы, стол с резными ножками, резную раму, картину ссыльного архиерея, железный подсвечник и перенести из зимней церкви в летнюю иконы, иконостасы для хранения под замком и печатью.

В Архангельский музей были сданы: архиерейский посох со вставками из слоновой кости 1, люстра 1, глобус 1, покров из шали 1, крестов 5 (1 с чернью, 1 медный),  портрет Филарета (литография) 1,  плащаница малая 1, покровец 1, икон в ризах и венчиках серебряных 5, ящик деревянный 1, медная икона 1, ризы серебряные 2, образа в серебряных окладах. Всего передано серебряных предметов весом 2 фунта 36 золотников*.

В Губфинотдел переданы: ризы, венчики, потиры, басмы и лом с камнями, кадила, лампады, ковшики, дискосы, сосуды для освящения елея без крышек, тарелки, дарохранительницы, звездицы, ложицы, кресты. Всего вещей весом 2 пуда 5 фунтов 80 золотников 89 доль**.

(*фунт – 409, 512 г; золотник – 4, 26575 г., **пуд – 16, 3805 кг; доля – 44, 4349 мг).

Сдан также 1 сундук, запечатанный сургучной печатью. В нем было 12 евлогий и 1 митра. (ГААО. Ф. 215. Оп. 3. Д. 10 Л. 305-307).

В 1922 -1925 гг. административным отделом Архангельского облисполкома решался вопрос о судьбе колоколов закрытых монастырей Архангельской епархии, в том числе и о колоколах Николо-Корельского монастыря (ГААО. Ф. 4097. Оп. 1. Д. 70. Л. 55).

В 1929 г. в Николо-Корельском монастыре  имелись следующие постройки:

Никольская церковь 1674 г., каменная

Успенская церковь 1667 г., каменная.

Колокольня 1700 г., каменная.

Переходы между церквями, каменные.

Братский корпус 1674 г.

Стена, окружающая монастырь, деревянная (ГААО. Ф. 1322. Оп. 1. Д. 23. Л. 238).

В 1930 г. на основе «Путевых заметок» Суслова и «Истории русского искусства» Грабаря отмечалось: стена разобрана на дрова, в настоятельском корпусе скотный двор, церкви открыты, переходы разваливаются, портал разбивают (ГААО. Ф. 1322. Оп. 1. Д. 23. Л. 237).

30 августа 1930 г. Архангельский окружной исполком решал вопрос «О сносе каменного здания бывшего Никольского монастыря для строительных материалов» (ГААО. Ф. 565. Оп. 1. Д. 24. Л. 611).

Но каменные здания XVII в. сохранились. Восточная надвратная башня ограды была разобрана и вывезена архитектором Барановским в 1932 г. в Москву. Она и поныне находится в музее-заповеднике «Коломенское».

***

Ризница, библиотека и архив монастыря были небогаты. Но, как отмечено в монастырских отчетах, «в археологическом отношении ценны». Среди вещей наиболее славились одно рукописное евангелие в четверть листа, видимо, не позднее  XVII века, два креста с мощами и ряд других почитаемых богослужителями предметов.

В монастырской библиотеке хранились рукописные книги, хронографы, нотные книги и другие ценные рукописные и печатные труды. Особым вниманием были окружены жизнеописания Евфимия как основателя Николо-Корельского монастыря. Его память отмечалась 18 апреля, а время его смерти относили к 1435 г. Монастырская библиотека к концу XVII века насчитывала 289 книг. Известно, что во время пожара 1798 г. книги, находящиеся в братских кельях, сгорели.

Как и библиотека Антониево-Сийского монастыря, собрание книг и рукописей из Николо-Корельского монастыря    поступило в конце XIX века в Архангельское древлехранилище, откуда оно было передано в историко-археографическую комиссию,  а в 1931 году – в библиотеку Академии наук СССР.

В архиве монастыря среди монастырских свертков (свитков) хранилось более 150 жалованных грамот великих князей, царей, патриархов, новгородских митрополитов и холмогорских архиепископов на земельные угодья и различные льготы. Пожары 1419, 1620. 1798 гг. истребили значительную часть монастырского архива. Расцвет богатств библиотеки и архива зафиксировала опись имущества 1601 года. К концу XIX века из жалованных грамот в архиве монастыря хранилось:

15 грамот великого князя Ивана III Васильевича,

4 – царя Федора Ивановича,

2 – Лжедмитрия I,

1 – Василия Шуйского,

3 – Михаила Романова,

4 – Алексея Михайловича.

Хранились списки с грамот великого князя Василия III Ивановича, царей Бориса Годунова, Федора Алексеевича, Ивана и Петра Алексеевичей.

В 1829 году архив был осмотрен археографической комиссией П.М.Строева, а в 1876 –м – А.А.Викторова.

(Кукушкина М.В. Монастырские библиотеки Русского Севера: Очерки по истории книжной культуры XVI-XVII веков. – Л.,Наука, 1977. С. 33-34).

 

ikonostas.jpg

Пятиярусный иконостас Никольской церкви поражал воображение.

***

«НИКОЛО-КОРЕЛЬСКИЙ МОНАСТЫРЬ, ВЕРНЕЕ ЕГО ОСТАТКИ…» (В.Петрушин).

Николо-Корельский монастырь, вернее его остатки, оказавшиеся на площадке строительства завода  [Будущий Севмаш, главный завод в городе, носивший тогда имя «Завод № 402»], с 1936 года стали его собственностью и до начала XXI века работали на создание Военно-морского флота Советского Союза.

Завод № 402 протянулся по левому берегу Никольской протоки с востока на запад. Самым крайним объектом завода, расположенным на берегу протоки в северо-восточном углу территории оказался Николо-Корельский монастырь со своими полуразрушенными строениями, в которых размещались вспомогательные производства завода. К 1959 году наиболее сохранившимся строением монастыря был двухэтажный братский корпус, где размещался цех 24, занимавшийся благоустройством территории и другими хозяйственными делами.

В главном храме монастыря в те годы размещались склады цеха 20 (автотранспортный цех) и цеха складского хозяйства (цех 30). В Успенской церкви были склады предприятий общественного питания.

 

ceh2.jpg

Производственная база цеха 20 (транспортный цех) в конце 50-х годов.

 

07.jpg  

Остатки Николо-Корельского монастыря. 

Справа двухэтажный братский корпус, 2-й этаж деревянный. Конец 50-х годов.

…Люди уже не могли равнодушно смотреть на серые стены обители, лишенные куполов, и нечеткие контуры древних строений. В среде общественности города (численность населения Северодвинска к концу пятидесятых годов была близка к 97 тысячам) уже витал робкий вопрос: «А что будут делать с монастырем?». Прежде всего, он и был обращен к архитектурно-строительной службе предприятия. Чтобы ответить на него, служба начала интересоваться, почему Николо-Корельский монастырь не является памятником культуры и архитектуры России? Имеется в виду РСФСР.

С этого и началась работа по возрождению обители как памятника истории.

***

СЕКРЕТНЫЙ МОНАСТЫРЬ (из книги «Духовная пристань поморов»).

Многое повидал за шесть веков своей истории Николо-Корельский монастырь: набеги скандинавов, пожары и разрушения, подъем и упадок. Пережил монастырь и забвение. Не людское – директивное. Сведений о нем не было ни в классификаторах, ни в справочниках, изданных за годы советской власти. Ситуация не изменилась даже после получения статуса памятника архитектуры.

Причина, по которой о Николо-Корельском монастыре умалчивали, объясняется довольно просто. Все дело в его расположении в зоне режимного предприятия. Да еще вердикт, вынесенный в 30-е годы: «Художественной и исторической ценности не представляет…»

В августе 1988 года на Севмаше было подписано историческое решение о подготовке к реставрационным работам.  И генеральный директор Д.Г.Пашаев, и главный инженер Ф.Н.Шушарин лично отслеживали ход выполнения всех подготовительных мероприятий. Основными направлениями вышеуказанного решения были: выпуск проектной документации, перемещение из стен монастыря действующих производств, решение комплекса вопросов по доступу экскурсантов, предложения по использованию помещений.

А в феврале 1990 года произошло еще одно заметное событие. В соответствии с законом СССР «Об охране и использовании памятников истории и культуры» от 29.10.76 г., в целях сохранения монастыря как памятника Севмаш выдал управлению культуры Архангельского облисполкома охранное обязательство.

В числе прочих мероприятий  завод взял на себя обязанность в 1990 году заключить договор на разработку научно-проектной документации по реставрации Николо-Корельского монастыря, а также определить его охранную зону. Для выбора подрядчика специалисты управления культуры посоветовали обратиться в соответствующее подразделение Министерства культуры РСФСР, занимающееся охраной памятников.

В Москве предложили на выбор 3-4 института. По всем параметрам больше всего подходил институт «Спецпроектреставрация». Дело в том, что его специалисты имеют богатый опыт как раз в реставрации памятников Севера и Северо-Запада России, а конкретно мастерская № 3, возглавляемая Э.П.Гончаровым, имеет специализацию по каменной архитектуре XVII-XVIII веков.

Договор был заключен в 1990 году. Он предусматривал подготовку исторической справки, обмеры, физико-химическое и инженерное исследование материалов, разработку генплана, эскизного проекта и рабочей документации. На сегодняшний день [до 2003 г.] в полном объеме имеется документация на Никольский храм, Успенскую церковь с колокольней и трапезной, братский корпус и генплан, что составляет 90-95% от общего объема работ. Не закончен только проект реставрации переходной галереи.

Руководителем авторского  коллектива стал руководитель мастерской Эллар Петрович Гончаров, опытнейший архитектор-реставратор. Он вел общие и организаторские работы. Львиная же доля работы отводилась ведущему архитектору-реставратору Эдуарду Эдуардовичу Наседкину. Неоднократные их совместные визиты  на Севмаш запомнились и работникам ОГАрх (отдела главного архитектора), и работникам цехов, расположившихся в монастыре, и местной прессе.

Эскизный проект выполнен авторским коллективом на так называемую «оптимальную дату», т.е. на тот исторический момент, когда памятник имел наиболее цельный облик, соответствовал временной стилистике и традициям. Именно поэтому Успенская церковь на проекте представлена пятиглавой, а не одноглавой.

Принимая во внимание тот факт, что Николо-Корельский монастырь для нас, северодвинцев, не просто рядовой, а единственный древний памятник, наша гордость и боль, мы потребовали от института проведения экспертизы проекта. Что и было сделано. Эксперты положительно оценили труд авторского коллектива. А потрудились реставраторы-проектировщики на славу. Выполнили десятки томов проектной документации…

В декабре 1990 года впервые за много лет монастырь посетило духовное лицо. Им оказался тогдашний епископ Архангельский и Мурманский  Пантелеимон. Владыка с пониманием выслушал доклад специалистов Севмаша о порядке и сложностях в освобождении помещений, об этапах проектирования.

В то время было много разговоров о выделении монастыря из территории Севмаша и передаче его церкви.

Прецеденты функционирования храмов на территории предприятий имеются. Взять хотя бы церковь Рождества Богородицы в старом Симонове в Москве. Она находилась в зоне завода «Динамо», известного продукцией военного назначения. Естественно церковь никуда не переместили: ее просто обнесли оградой и сделали коридор, выходящий за пределы предприятия. Но стоило ли тратить почти 15 лет на борьбу с городским и заводским начальством, вкладывать огромные средства, чтобы в Москве к ее многочисленным культовым сооружениям добавилось еще одно? Может,  и не стоило, если бы не одно обстоятельство. Прямо в церкви вплотную друг к другу находятся два мраморных надгробия. Там захоронены останки героев Куликовской битвы иноков Пересвета и Осляби. Вот почему идут сюда и глубоко верующие, и просто те, кому небезразлично прошлое, настоящее и будущее России.

Сразу напрашивается вопрос: применительно ли для Северодвинска использовать опыт Москвы? Организовать плавпереход с Чаячьего острова – и вы уже у стен Николо-Корельского монастыря. Останется только построить забор. Но так может показаться только при поверхностном взгляде на проблему. При детальном же и всестороннем изучении всех ее аспектов можно со стопроцентной уверенностью сказать:

Выполнить отчуждение монастыря можно только теоретически, да и то со многими «если».

Монастырь имеет слишком большую площадь и высоту храмов, что по градостроительным, режимным и противопожарным нормам повлечет за собой отчуждение значительной части территории предприятия, на которой находятся важные производственные участки, и в первую очередь, станция сжиженного газа. Ликвидировать или перенести станцию невозможно, по крайней мере в ближайшие десятилетия.

Поэтому на сегодняшний день [до 2003 г.] проведение служб для верующих работников Севмаша является единственным вариантом использования Николо-Корельского монастыря по прямому назначению.

В конце 1997 – в начале 1998 года из стен Никольского храма был перенесен участок мойки тары и были демонтированы все поздние, искажающие внутреннее пространство перегородки, очищена от оборудования и промпроводок паперть, отремонтированы ступени западного крыльца, в окна вставлены рамы, вынесены тонны мусора. Кстати, когда был вынесен полуметровый культурный слой, оказалось, что заключение московских реставраторов об отсутствии каменных плит на полу Никольского храма, не совсем верно. Плиты из известняка сохранились почти на всей площади.

Наконец-то спустя почти восемь десятилетий представилась возможность войти в храм так, как положено по православным канонам. И 1 мая 1998 года епископ Архангельский и Холмогорский Тихон, отслужив в День памяти преподобных Евфимия, Антония и Феликса Карельских молебен перед стенами Никольской церкви, впервые вошел в собор. С тех пор каждый год в честь небесных покровителей Северодвинска в этот день возле храма проводится торжественная служба.

ikona (2).jpg 

Икона небесных покровителей Северодвинска преподобных Евфимия, Феликса и Антония. Находится в Свято-Воскресенском храме на о. Ягры.

***

НИКОЛО-КОРЕЛЬСКИЙ МОНАСТЫРЬ СЕГОДНЯ.

Все фото любительские, 2016 г.

посмотреть все

mon32a.jpg

Вид на Николо-Корельский монастырь и территорию завода со стороны о. Ягры. 2016 г.

 

Литература:

Атеистические чтения: сборник. – М.: Политиздат, 1988.

Город в устье Двины./ Л.Шмигельский. – Северный рабочий. 1988.

Кто есть кто  в мире религий / К.В.Рыжов. – М.: Вече, 2008.

Это было недавно, это было давно/ Петрушин В.А. – «Северная неделя», 2012.

Духовная пристань поморов. История Николо-Корельского монастыря: Статьи, очерки, исследования / Сост.: М.Л.Маслова; Ред.: А.А.Масленников, А.В.Прудникова;  Центр.  б-ка им. Н.В.Гоголя (г.Северодвинск). –Архангельск, изд. «Правда Севера», 2003.

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©