О Беломорье

o Из «Поморского наказа»  («Сказ о Беломорье…», К.П.Гемп.)
o Наш Север в описании иностранца XVI века. (журнал «Известия Архангельскаго общества изучения Русскаго Севера», №1 за 1911г.).  
o Англичанин о русскомъ Севере. (журнал тот же  № 6  1913 г.).  
o Терский берегъ. (журнал тот же № 1 за 1914 г.).  
o Берега летний и онежский (из книги С.В.Максимова «Год на Севере»).
o «Море – наше поле» (Л.Шмигельский).
o О «Белой соли» (Л.Ю.Таймасова, «Зелье для государя»).
o Путешествие в XVI век. Древние поселения. (Л.Шмигельский).


ИЗ «ПОМОРСКОГО НАКАЗА».

Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе…

(А.С. Пушкин).

Затепли свечу воску ярого,
Вспомяни жизнь земную покинувших,
След-завет нам оставивших.
То завет прародительский,
Мудрость вековечная, изначальная –
Послужи Родине трудом ратным,
Потрудись на путях ее, на Земле,
Озари ее светом разума,
Возвеличь ее сердцем добрым,
Оставь ей потомков рачительных,
Воспой ее словом верным,
Принесешь ей радость мира и созидания.
Это Родине - благодарность твоя,
Счастье твое,
Награда тебе. 

 

МОРЕ НАШЕ БЕЛОЕ. (Из Поморских речений).

Разлюбезное море наше! На простор океанский выведет, на широкий дальний путь. На восток, на запад и на ночь путь-дорога открыта. А там, смотришь, и до летних теплых морей доведет. И обратный путь не закажет. Испытаны все эти пути.

Распрекрасное, лучше тебя нет. И в тишинке, и в бунте оно - любование. Берега разные, красивые, в нашей Кандалухе особо. Шхеры у Карельского - чего-чего нет: кекуры высокие, остров­ки и малые, и побольше, и каменистые, и лесистые.

Море для помора и друг, и помощник, и вражина. Как знаешь его - вражду его тоже помор может на пользу оборотить. Под па­русом с поветрием добежишь быстрехонько. Свой парус надо знать хорошо и направление ветра определить точно. Помор с детства с морем знакомится, познает его, дружит с морем.

Без моря помору не жить - затоскует, загуляет, удержу ничто не дает.

Морем живем - всё сказано этими словами. У моря, на мор­ских бережках поселяемся. На его морских просторах трудимся, оно нас кормит. Морюшко - любование наше. Ему, батюшке, песни поем. Море распрекрасное, вовсе тебя забывать стали. Мо­рюшко и в ласке и в сердце - всё нам распрекрасное.

Батюшко родной, море Белое. Все повадки, сноровки его из­вестны. Живут поморы с ним в согласии, по-семейному, на его порядки, повадки отвечают по своему разумению, опыту. Борют­ся с ним, не покорствуют. Своенравно оно, но и помор не прост, всего повидал.

Неоглядно наше Белое. Отойдешь к северу от Соловков, и нет тебе ни берегов, ни островов, как из Горла выйдешь. Ширь морская. Кажется, нет тебе конца-краю. А всё же из воронки выйдешь - море другое навстречу. Повадки у него не беломор­ские: волна не та, цвет воды другой, да и горчат воды его, ржав­чину они при посоле на рыбу кладут. Ветры над ним другие гуля­ют. Дыхание его потому не то.

Кажется море неоглядным, а и у него концы есть.

Кормилец наш, морюшко Белое. Уважение ему всех жителей Беломорья. Всех поморов кормит промыслом. Без моря ране было не жить. Теперь сыны и дочери поморские к городу больше тянутся. Жизнь, говорят, в городе интересней, заработок больше, весело там. Старые от моря не уйдут.

Баренцево море - оно посурьезнее Белого-то будет. А мы не оплошали. Довольно-таки беспокойное море, а богатое, доход­ное. - Да, большу-то рыбу на Баренце берем. Поклон ему. - Тру­да поморского много взяло это море. Памятное.

И Море на Земле живет, то у него есть и Донышко - это его твердь основная, и Бережка. И у каждого Морюшка они свои, на­особицу. По ним и определись ране, в како море пришли. И запи­си вели в Книги - Лоции. Наша Лоция - закон помору.

Море живет на Земле, за ей держится. А мы, поморы, по Мо­рю живем. У его закон твердый, человеку его не изменить.

Без Моря - Морюшка поморам не жить. Вся наша жизнь тут, в ём - и радости, и горюшко.

***

НАШ СЕВЕР В ОПИСАНИИ ИНОСТРАНЦА XVI ВЕКА.

(Журнал «Известия Архангельскаго общества изучения Русскаго Севера», №1 за 1911г.).

В очень редком издании 1581 года на латинском языке «Описание Европейской Сарматии, которая заключает в себе королевство Польское, Литву, Самогитию, Руссию (Russiam), Мазовию, Пруссию, Померанию, Ливонию, частью Московию и Татарию» Александра Guagninus`a, посвященном автором, «светлейшему и могущественнейшему» королю Стефану Баторию, встречается несколько страниц, заключающих в себе описание Севера России в XVI веке.

Не зная этой книги в русском переводе и не зная, имеется ли она в таком издании, мы хотим предложить выдержки из незначительной части «Описания Сарматии», посвященной нашему краю.

Переводчикъ.

Провинция Карелия.

Провинция эта имеет свой язык, расположена к северу от Новгорода, отстоит от него в 60 польских милях; жители ея платят дань Московскому князю и шведскому королю, по причине соседства с тем и другим. Границы этой провинции простираются до Ледовитого океана. Остров Соловецкий расположенный к северу, между Двинскою провинциею и Корелиею, на море, в восьми польских милях от материка, находится в подданстве Московского князя.

Там есть знаменитый русский монастырь, вход в который женщинам воспрещается под страхом тяжкаго наказания. Там вываривается в большом количестве соль. Говорят, что там солнце во время летняго солнцестояния светит непрерывно (круглые сутки), кроме 2-х только часов.

Провинция Двинская.

Провинция эта расположена на самом Севере, была некогда под властью Новгорода, получила название от протекающей здесь реки Двины. Река сама получила название  - Двины от соединения двух рек – Юга и Сухоны. Ибо Двина у русских обозначает «двойную» реку. Река эта, после слияния Юга и Сухоны, получив имя Двины, пройдя 100 миль, впадает шестью устьями в Северный океан, который омывает Швецию и Норвегию.  От Московии до устья ея считают 300 польских миль.

Провинция эта, хотя и простирается миль на 100, не имеет, однако, совершенно городов и крепостей, кроме крепости Холмогоръ и города Двины  (et Dvinam civitatem)*, который расположен посредине страны (и тоже крепость), а также Пинеги, основанной в самих устоях Двины (sic!).

*Может быть, автор хотел сказать: «кроме Холмогоръ, крепости и города Двинской провинции».

Изобилуетъ, впрочем, очень многими деревнями, которые вследствие неплодородия земли, на большом протяжении далеко и широко  отстоят друг от друга.

Жители питаются всякого рода рыбами и зверьми, одеваются в шкуры, потребление же хлеба им совсем неизвестно. На приморских местах этой страны находятся по большой части белые медведи, живущие в море, шкурами которых вместе с шкурами других разного вида животных, жители платят Великому Князю дань. Таким образом, они (шкуры) большею частью отвозятся въ Московию.

Сама страна вся богата солью, и из нея жители окрестныхъ стран обыкновенно получают соль.

Устюжский край.

Вологодская провинция.

Печорский край.

Вятский край.

Пермский край.

Лоппский край (Лапландия).

***

АНГЛИЧАНИН О РУССКОМЪ СЕВЕРЕ.

(Журнал «Известия Архангельскаго общества изучения Русскаго Севера», №6  1913 г.).

Очерки представляют перевод с английского книги: «Undiscovered Russia», автор ее англичанин  Stephem Graham, горячо интересуясь русским народом, провел в России несколько лет, путешествуя часто пешком по различным уголкам нашей родины. Результатом его наблюдений явилось несколько книг о России.

«Undiscovered Russia», отдельные главы из которой  ниже печатаются, содержат в себе личные впечатления автора, вынесенные им из путешествия по Северу России летом 1910 года.

Белая ночь в России.

Я приехалъ съ далекаго юга  до Крайняго Севера царской Империи.  Через степи добрался до пораженнаго холерой Ростова-на-Дону, оттуда по возвышенностям страны  донских казаковъ черезъ Малороссию направился къ Воронежу и Москве. Солнце уже палило равнины, когда я покинул югъ, но в Москве было так холодно, что  прислуга открытыхъ ресторановъ одевала пальто поверх костюмовъ. Когда я проезжал по северным губерниямъ, мне показалось, что я расстался с летомъ, и вновь вернулась весна.

Я прибылъ в страну, где в течение 2 месяцев въ году стоитъ непрерывный день, и въ течение 2 месяцевъ  тянется  бесконечная ночь.

Архангельскъ – красивый городъ, вытянувшийся на 7 верстъ въ длину, со множеством церквей, на золоченыхъ куполахъ которыхъ играет солнце. Дома и тротуары сделаны изъ сосновых бревен, не крашенныхъ и грубо обделанныхъ. На Набережной кипит жизнь; грузятъ лесъ, выгружаютъ рыбу, на деревянныхъ пристаняхъ женщины моют треску; въ ярко красных платьяхъ, мерно ударяя веслами плывутъ изъ деревень, расположенныхъ по ту сторону реки, девушки. На рынке около сотни лавчонокъ, толкутся норвежцы, шотландцы, а на прилавках лежат такие странные товары, какъ пирогъ съ треской, посуда из березовой коры, трубки из рыбьей кости, изображение святыхъ, тряпье для бедных богомольцев.

Свистятъ безпрестанно пассажирские пароходы, буксиры тащат целые острова сосновых  бревен вверхъ и внизъ по реке.

Пристани, особенно Соловецкая кишат паломниками, разыскивающими суда, идущие в Соловецкий монастырь, считаемый святым местом.

Многие из богомольцев пришли пешком 1000 верст или около того, пользуясь по дороге гостеприимством жителей, так как большинство идетъ, часто не имея копейки в кармане.

Я взошел на направляющийся вниз пароход и увидалъ огромное паломническое судно, принадлежащее монастырю. Вся команда этого парохода состояла изъ одних монаховъ. Длинноволосые, в синих старомодных подрясниках, они представляли живописную картину.

В толпе паломников или «богомольцев», как их называют русские, я вошел в приречный трактиръ, содержимый одной доброй старой женщиной, посетители которого принадлежали более к классу бедняков, чем людей достаточныхъ. Все заведение состояло из  небольшой общей столовой и двухъ или трехъ маленькихъ комнатъ. Человекх 12, пожалуй, могло бы разместиться одновременно за столиками, конечно не претендуя на комфортъ. Сюда собирались по преимуществу моряки и богомольцы.

Снаружи на омытой дождями голубой, как стараго матроса, вывеске красовалась надпись: «Чайная»; для тех же, кто не умелъ читать, были живописно нарисованы чайникъ, чашка, стаканы, булки, баранки и рыба.

В чайной можно было получить за копейку стаканъ чаю съ прибавкой пол-кусочка сахару, за две-три копейки соленыхъ огурцов, завернутых в листок старых газет, молока и сухарей, неказистыхъ на видъ, но довольно вкусныхъ.

Архангельскъ - таинственный городъ;  это почти незащиненный порт, переполненный судами всехъ национальностей. Чувствуешь, что находишься, употребляя детское выражение, «на верхушке Европы». Небо кажется здесь ниже, чем где бы то ни было. Это широкое небо, по-видимому, никогда не бывает чистым более как наполовину. На немъ залегли причудливые маленькие облачка, похожие на овецъ или коровъ съ длинными туловищами.

Белая ночь действительность. Въ полночь такъ -же светло, как и в 11 часов, в часъ ночи можно читать с такой же легкостью, как и в часъ пополудни.  Я сел на скамейку около домика Петра Великаго и посмотрелъ на солнце. Какъ диск оно стояло острым краем на поверхности Белаго моря, и его лучи разбегались вверх, не то еще закатные, не то уже предрассветные, а по очарованной реке, дрожа и колеблясь, ползли багровые полосы. Далеко на западе, среди сосен, светлая  белая стена церкви неясно и бледно. Странная тайна чудилась в ночи, кроткая, нежная, чудесная. Облокотившись на колени, с опущенной меж рук головой сидела природа и грезила. Человек чувствовал себя в царстве мира и покоя, как будто бы в глубине священной тайны. «Святая Русь», словно свет видения, охватывающий, преобразующий темноту, горелъ перед глазами, свет множества ореолов, сновидение наяву…

Я дышал легко и отдавалъ свое сердце России. Она женщина. За ея глазами – сосновые леса и непроницаемая темнота, в руке она держит цветы. Она – мать народовъ, священное существо, которое сидит дома и молится въ то время, какъ мы, более мирские, уходимъ изъ дому въ день.

«Какъ вы почувствовали Россию?» – спросилъ меня новый друг Василий Васильевич, встретившийся со мной на следующий день. «Не отвечайте: «хороша», «дурна», или «интересна». Вы понимаете, что я подразумеваю». Я нашелъ ее старой, благоухающей, печальной, подобной черной земле» - ответил я.

Деревенский меховщик.

Первым селением, съ которым мне пришлось познакомиться въ Архангельской губернии, была Бобровая гора. Это куча изб, расположенных на глинистом обрыве над Северной Двиной.

Я нанял квартиру в доме меховщика. Две белыя медвежьи шкуры висели на веревках, протянутых там, где долженъ быть садъ, а у передних  дверей  в клетке, сделанной из свиного хлева сиделъ огромный коричневый орелъ, случайно попавший в руки мужика. Такъ как русские не гонятся за чистотой, я ожидал  встретить очень грязное помещение, но, к своему большому удивлению, я очутился в хорошо содержанной, опрятной спальне с чистым полом и стенами; в стороне стояла высокая кровать на четырех ножках, очень похожая на английскую, на ней лежала перина, белые подушки и сшитое изъ лоскутков ватное одеяло. Я был уверен, что насекомых здесь не найду, так как все они были уничтожены нафталином.

В комнате было множество  разнообразных вещей, большей частью набитых чучелъ птиц, вырезанных изъ дерева игрушек, иконъ. Со стены глядели 15 старинных иконъ, частью нарисованных на дереве, частью гравированных на металле. Рядом с дверью, ведущей ко мне, находилась кухня с большой открытой печью; здесь же на  разложенном на полу матраце спала служанка Наташа.

На чердаке надо мной было навалено сено и солома, сложены семужьи сети, ружья; на протянутых от стены к стене веревках были развешаны для проветривания звериные шкуры – медвежьи, волчьи, нерпичьи. На кровати, устроенной наподобие громадной конуры с крышей  и заложенной со всех сторон сеном или соломой, спал хозяин с женой; чтоб выползти из нее, сбоку было сделано небольшое отверстие вроде прохода в нору или берлогу дикаго зверя. Хозяева очень любили эту кровать потому, что они были защищены от укусов комаров.

Меня приняли очень сердечно, и хозяйка предложила мне похлебки молока и рыбы изжаренной так хорошо, как только хозяйка умела. Григорий ее муж работал наверху, выскабливая тупым ножом мяздру кожъ или топча ногами чистый мех въ бочонке с опилками.

Я любил подолгу  наблюдать за работой хозяина и его молодой служанки. Особенно интересным представлялось мне смотреть, как Григорий, стоя в бочке, топталъ своими огромными сапожищами дорогую черную медвежью шкуру. Он уверял меня, что медвежья шкура от подобного обращения не терпела никакого вреда.

Здесь также и продавали меха. Медвежью шкуру можно было достать за суверенъ или 30 шиллинговъ, хотя за лучшую брали 4 или 5 фунтов стерлинговъ, нерпичьи кожи продавались за 2, 3 или 4 шилл., волчьи шкуры от 10 шил. до фунта. За 2 фунта можно сшить верхнюю одежду из хорошего оленьего меха. В каждой избе в Боброве есть корова, как вообще во всех  селениях Северной Двины.

Каждое утро Григорий убивал ворону и бросал ее орлу. Я удивился, почему он не стреляет голубей, которых было гораздо больше и которых было легче застрелить, но оказалось, что голубь священная птица.

«Орел ест только сырое мясо» - сказал мужик, тыкая птицу палкой.

«Что вы даете ему пить?» - заинтересовался я.

Крестьянин усмехнулся хитро и ответил: «Он пьет только кровь».

Однажды, в мое отсутствие, пришел посетитель, купилъ птицу за два рубля и выпустил ее на волю.

 «Как это было?» - спросил я.

«О, хороший охотник, барин, но я не знаю, почему он отпустил ее».

 «Он выпустил ее потому, что орел могучая, прекрасная благородная птица. И вы бы сами должны были сделать то же самое», – сказал я. «Если б это должностное лицо, оно приказало бы вам отпустить орла на волю и ничего не заплатило бы вам. Почему? Да потому, что это было бы позором для русскаго флага – орелъ в свином хлеву и медвежья шкура на веревке!».

***

ТЕРСКИЙ БЕРЕГЪ.

(Журнал «Известия Архангельскаго общества изучения Русскаго Севера», №1 за 1914 г.).

Еще в 17 веке одинъ из Новгородских князей договаривался съ Господином Великим Новгородомъ о томъ, чтобы ему, князю, лично владеть областью Терскаго берега. Затем владели краем бояре новгородские (Марфа Борецкая), а позже их московские (Троице-Сергиевъ и Новоспасский – «Спасъ на Новомъ») и наши северные  (Соловецкий, Антониево-Сийский, Николаевско-Карельский и Кирилловъ-Белозерский) монастыри и, наконецъ, сами святейшие патриархи «Московские и всея Руси» - имели здесь свои вотчины.

Широко известный в прежнее время, онъ теперь забытъ и Богомъ и людьми… И въ тиши этого забытья идетъ теперь «всеконечное разорение» Терскаго берега. Какъ будто его кто-то, власть имущий, выражаясь древне-русским  юридическим термином «отдалъ на потокъ и разграбление». Или, по крайней мере, равнодушно-бесстрастнымъ окомъ «зритъ» на это разорение. Край когда-то богатый – теперь почти конченный край… Он медленно гибнетъ и, что всего печальнее – нет надежды на будущее.

Издавна славился Терский берег двумя дарами своей суровой печальной природы – семгой, которая в до-Петровской Руси и къ царскому и патриаршему столу и – жемчугомъ. А теперь, кажется, недалекъ уже тотъ день, когда над обоими этими исконными богатствами Терскаго берега съ грустью придется поставить кресть. И вот почему.

Для Терскаго берега главное значение имеет, именно, хищничество. Что результат хищничества – уменьшение семги  на Терскам береге есть налицо…

Другой указанный нами, даръ природы Терскаго берега – жемчугъ  тоже, можно думать, в конце-концовъ совершенно выйдет, будет истребленъ, если только не принять меры к его охране.

Ловля жемчуга является для местнаго населения хорошим подсобным заработком, особенно если цены на жемчуг стоятъ высокие, напр. летом минувшего 1913 года жители с. Варзуги, которые одни только и занимаются  здесь этим промыслом, выручили отъ его продажи  10-12 тысячъ рублей. Легкость и выгодность промысла повели к  тому, что, ловлей жемчуга занимается всякий, кому не лень, и это обилие промышленников  опять-таки сказалось на объекте промысла, именно – число жемчужных раковинъ сократилось. 

Въ р. Варзуге хорошего жемчуга не осталось (во всяком случае трудно найти), и более предприимчивые крестьяне переносят свою деятельность на другие реки, как напр.. р. Муна – приток р. Умбы, р. Кица – приток р. Варзуги и др.; а один рьяный жемчужник в своих поисках  жемчуга «обыскалъ» - обошел все реки Беломорскаго побережья полуострова вплоть до вершины Кандалакшской губы..

Минувшим летом произведено было даже специальное исследование  «на жемчуг» реки Поноя, но жемчуга в Поное не оказалось.

Остановимся еще на лесном хозяйстве Терскаго берега. Впрочем, сказать по правде, никакого леснаго хозяйства здесь нет.

Надо заметить, что лесом, особенно хорошим, годным для  промышленности, Терский берег вообще не богат, чем и объясняется то, что здесь до сих пор не было лесных заготовок на заводы, хотя заводские «соглядатаи» уже дважды приходили вверх по р. Варзуге, но годнаго леса не нашли. Однако, и то, что есть – усердно истребляется безъ всякаго, даже грошеваго, дохода для казны и, само собой понятно,  без всякаго разрешения со стороны надлежащихъ властей. Сколько идет молодого леса в связи съ семужьим промысломъ, не поддается и самому приблизительному подсчету. Вырубают тысячами, быть может, даже десятками тысячъ колья, просто обрубается хвоя, десятками тысячъ рубится вичье для поплавков и молодые деревца почти въ вершок въ отрубъ – по местному хлысты, употребляемые для якорей и сетокъ вместо веревокъ, по несколько сотъ на одинъ рыболовный участокъ (сколько же, спрашивается, надо этого вичья на всехъ промышленников?)

Насколько вообще не стесняются здесь с разрешениями на прорубку леса показываютъ, напр., такие факты, что, взявъ билетъ на сто бревенъ, вырубаютъ двести, по одному билету рубят несколько разъ и даже строятъ целыя морские суда без всяких билетовъ…

Ежегодно случаются лесные пожары, когда лесъ выгорает на десятки верстъ…

Результаты такаго лесохищничества получаются опять-таки довольно плачевные… Старожилы кузоменские еще помнятъ, как 40-50 летъ назадъ у самого села торчали пни – остатки бывшаго здесь леса. Теперь же от села до леса надо идти четыре версты…

Для полноты картины Терскаго «разорения»  укажем еще на местныя «культурныя удобства». Прежде всего, полное бездорожье – предоставляетъ желающим на выборъ или съ опасностью для жизни ехать въ утлыхъ карбаскахъ по открытому морю или идти ad pedes apostollorum, по морскому берегу; въ с. Варзуге нет даже земской станции. Врачебная помощь почти отсутствуетъ, такъ какъ на весь Терский берег отъ Умбы до Поноя (около 400 верстъ) есть всего один фельдшеръ и акушерка въ с. Кузомени, а своего доктора, несмотря на более чемъ десятилетнее существование в с. Кузомени вакансии врача, здесь такъ и не видывали. Отсутствуетъ также и ветеринарная помощь.

А олени (езда на оленях – единственный и наиболее доступный всему населению способъ передвижения въ зимнее время) – мрутъ… на что, впрочем, уже не раз указывалось в местной печати.

Есть и другие прелести местной жизни, но всего не рассказать, есть и такие факты о которыхъ «страха ради иудейска» лучше говорить не в местной печати, а где-нибудь подальше, где у корреспондента больше известнаго рода гарантий.

(Ан. Поповъ).

***

БЕРЕГА ЛЕТНИЙ И ОНЕЖСКИЙ (из книги С.В.Максимова «Год на Севере»)

Прощанье с Архангельском и выезд оттуда. - Первые впечатления моря. - Заблудившаяся стерлядь. - Солза. - Посад Ненокса; соляные варницы; беломорская соль и способы ее добывания. - Уна и Унские Рога с Пертоминским монастырем и преданиями о Петре Великом. - Селения по Летнему и Онежскому берегам.

    

Прощанье с Архангельском и выезд оттуда.

Архангельский май 1856 года против ожидания оказался совершенно весенним месяцем, хотя, конечно, в своем роде: быстро зеленела трава, промытая вешней водой, быстро пробирались ручьи с гор в овраги и низменности. Скоро затем посинел речной лед, образовались полыньи, желтые окраины; расплылась всюду мягкая, глубокая грязь. Ветер наносил весеннюю свежесть, чаще хмурилось небо дождевыми тучами. Утренники приходили к концу, постепенно утрачивая силу своего холода: все, одним словом, обещало скорый ледоплав и возможность пуститься в море. Вот два дня беспрерывно лил дождь мелкий и частый, столько же времени крепились сильные порывистые ветры, и широкая, глубокая Северная Двина, надтреснувшись во многих местах и густо почерневшая на всем своем видимом Архангельску пространстве, наполнилась почти до краев - и начала вскрываться.

Огромными кусками иногда захватывающими больше половины реки, понеслась масса льду по направлению к морю. Раз остановилась она, спертая своим множеством, в узком Березовском рукаве реки, и залила водою Соломбальское портовое селение до нижних этажей его лачужек. Сутки стояла вода в селении, потешая добродушных обитателей карнавальскими играми в карбасах и лодках. Сутки же держался спершийся в устье лед, противясь напору новых кусков, наносимых горными ветрами. Наконец лед прорвало и вся его масса прошла в Белое море, где придется ему или быть растертым в мелкие куски (шугу) морскими торосами, или растаять в массе морской воды и не дойти таким образом даже до Горла моря. Для города наступило время мутни́цы - той грязной, желтой, густой воды, которая, по крайней негодности к употреблению, запасливыми хозяевами заменяется водою, заготовленной раньше ледоплава.

Кончилась и мутница. Выжидалось появление грязно-чёрного льда из реки Пинеги. Провалил и этот лед, сопровождаемый густою грязною пеной, успевши, по несчастью, разломать несколько барок с зерновым хлебом (по туземному - с сыпью). Наступил июнь: городские деревья усыпались свежим, мягким листом; повсюдная зелень била в глаза, солнце светило весело, грело своей благодетельной теплотою и заметно обсушало весеннюю грязь. Двина уже успела войти в свои берега и кое-где просвечивала даже песком у берегов. Стали ходить положительные слухи, что и море очистилось. Местное население высыпало в городской сад, приучаясь отдыхать под обаянием обновленной и просветлевшей природы... И город Архангельск красовался уже позади меня, весь сбившийся ближе к реке, по которой колыхался почтовый карбас, обязанный доставить меня на первую станцию по онежскому тракту, откуда, как говорили, повезут уже в телеге и на лошадях, и дадут наглазный случай убедиться в истине присловья, что "во всей Онеге нет телеги" и достаточной вероятности факта, что там в былые времена "летом воеводу на санях по городу возили, на рогах онучи сушили".

Вправо передо мною, из-за зелени побережной ветлы, красиво серебрился шпиц и отливал золотом крест, венчавший деревянную церковь Кег-острова. Прямо тянулась река со своей непроглядной далью, в которой хранилось для меня на тот раз все неизвестное, все, что так сильно волнует и неудержимо влечет к себе. Влево тянулся обрывистый черный берег тундры, за ней выглядывал лес, а из-за него еще какое-то село, еще какая-то деревушка, и опять та же Двина, ушедшая также в непроглядную даль. Ветерок веял прохладой: гребцы мои наладили парус, убрали весла, запели песню и разводили ее беззаботно - весело разносисто - громко.

Я обернулся на Архангельск не с тем, чтобы глубоко вздохнув, пожалеть о разлуке с ним на четыре месяца, но чтобы просто посмотреть, так ли же хорош он на своей реке, как, например, все города приволжские. При поверке и дальнейших соображениях, оказалось тоже, что и ландшафт Архангельска может увлечь художника своей оригинальностью и картинным местоположением. Правда, что и здесь нашлось много черт общих со всеми другими городами: так же церкви занимали переднюю и большую часть плана; так же церкви эти разнообразны были по своей архитектуре; так же белый цвет, сменяясь желтым, резче оттенял зелень садов и палисадников; так же, наконец, низенький новенький деревянный домик стоял рядом с большим двухэтажным каменным. На этот раз разница состоит в том, что вся эта группа городских строений тянется на трехверстном пространстве, замкнутом с правой стороны монастырем Архангельским, слева - собором Соломбалы. В середине красиво разнообразят весь ландшафт развалины так называемого немецкого двора, не разломанного до сих пор за невозможностью пробить скипевшуюся известь, связующую крепкие окаменелые до гранитного свойства кирпичи новгородского дела. Но все это уходит постепенно вдаль и заволакивается туманом.

 

Первые впечатления моря.

Архангельск скрылся за Кег-островским мысом с одной стороны и тундристым печального вида берегом, с другой. Потянулись берега справа и слева, кое-где лесистые кое-где пустынные. Повсюдное безлюдье: ни человека, ни лошади не видать нигде. Выглянет из-за противоположного мыса еще село, раскинется деревня, но и там почти то же безлюдье и та же тишина, которая для нас нарушается только шумом воды на носу карбаса, да раз только людским говором и криком с попутной соловецкой лодьи, обронившей паруса. Ветер тих; плыли греблей: шумела вода под веслами...

Вот и все. Немного и дальше: в станционной избе, называемой Рикосихой, слепили, глаза и не давали покоя мириады комаров, которые обсыпают в течение всего лета при6режья рек, озер и архангельского моря. То же самое ожидало (и действительно встретило) и на следующей станции в Таборах. Невыносимо била в грудь и в спину избитая колеями и выломанная временем и употреблением гать, служащая дорогой: постукивали по ней колеса, привскакивали на своих местах и седок, и ямщик, с трудом собирая дыхание, заматывались, по обыкновению, лошади хохлатые, разбитые ногами, сытно не накормленные, порядочно не выезженные. Те же удовольствия предстояли и на следующей станции и так далее - может быть, вплоть до самого города Онеги. К тому же, ничто не развлекало внимания; пустынность и неприветливость видов поразительно сильно развивали тоску и апатию. Казалось, и нет конца этим мучениям: казалось, и не выдержать всех их...

- Ну вот, твоя милость, все ты пытал спрашивать: где море, где море? На, вон тебе и море!

Ямщик показал кнутовищем в дальнюю сторону расстилавшегося впереди нас небосклона. Первый раз в жизни приводилось мне видеть море, быть подле него. Я спешил посмотреть по направлению руки ямщика, но на первый раз увидел немногое: тускло и неприветливо глядело по обыкновению серенькое архангельское небо, и хотя на нем на этот раз во всей своей яркости сияло летнее солнце, то солнце, которое в описываемую пору скрывалось под горизонтом на какие-нибудь два-три часа, тем не менее близость моря почти была несомненна. В воздухе чувствовалась та свежая, заметно, крепкая, но приятная прохлада, которая несколько (но довольно слабо) может напоминать ощущения человека, вдруг вышедшего из густого смолистого леса в жаркую летнюю пору на берег большого болотистого, озера.

Резкий, довольно свежий ветерок, морянка, время от времени (духами - как говорят здесь) начинал веять в лицо и даже заметно разгонял мириады комаров, охотно кучившихся в лесной духоте. Но моря я еще не видал. Белесоватая, широкая полоса, плотно слившаяся с небосклоном, могла, впрочем, казаться дальним краем морской воды, и это не подлежало уже ни малейшему сомнению с той поры, как на этой белесоватой полосе далеко впереди показался беленький парусок, словно вонзенный в небо. Ближняя часть моря еще закрыта была от нас соседним перелеском: виднелся только парусок, полоса на горизонте и - только. Ближе к нам все-таки продолжали еще тянуться длинные, густые ряды невысоких, плотно стоявших одна от другой с осени елей, вперемежку с необъятно-густыми, приземистыми широкими кустами можжевельника. Ниже по земле у самой окраины дороги начиналось и тянулось в лесную даль, через кочки и мшины, бесчисленное множество красных кустов желтой морошки, находившейся, на этот раз, в полном цвету, и зеленели кусты цепкой вороницы, всегда разбрасывающей свои длинные ветви по голым и сухим местам, каковы здешние камни и надводные луды. Влево от нас, неоглядно вдаль краснело топкое болото, вплотную почти усыпанное той же морошкой и той же вороницей, кое-где со сверкающими на солнце лужами (радами, сурадками, подрядьем - по-здешнему, пугами - по-мезенски); кое-где по ним успели уже уцепиться мшины и даже объявилась чахлая лесная поросль.

Между тем мы спускались под гору; лес прекратился, и море во всей своей неоглядной ширине лежало перед нами, сверкающее от солнца, пустынное, безбрежное, на этот раз гладкое, как стекло. Сливаясь вдали с горизонтом, оно обозначилось в этом месте густо- черной, но узкой полосой, как бы свидетельствовавшей о том, что дальше ее глаз человеческий проникнуть уже не может. Невозмутимая тишина по всей этой светлой поверхности, не осмысленная ни единым знакомым признаком жизни, производила какое-то неисходное, тяжелое впечатление, еще более усилившееся криком чаек. Они то поднимались, то опускались на огромный камень, красневший далеко от берега.

Страшил на ту пору и этот лес, который мрачно потянулся вперед и назад по берегу, и эта пустынность и одиночество вдали от селений, вдали от людей, обок с громадною массой воды и дикою, девственной природою. Сосредоточенное молчание ямщика еще более усиливало безвыходность положения. Визг чаек начинал становиться едва выносимым.

Спустившись под гору, мы подъехали почти к самой воде, направляясь по гладко обмытому, как бы укатанному еще мокрому песку. Чуть не на колеса телеги начали плескаться волны, которые с шумом отпрядывали назад, подсекаясь на возвратном пути другими, новыми. Я заговорил с ямщиком:

- Что же, у вас дорога-то тут и идет подле самой воды?

- Дорога горой пошла. Да, вишь, теперь куйпога  а по ней ехать завсегда выгодней: и кони не заматываются, и твоей милости не обидно. Горой-то, мотри, всего бы обломало.

Своеобразная речь ямщика не казалась мне уже непонятною. Видимо, ехали мы подле морской воды в тот период ее состояния, когда отлив унес ее вдаль от берега (в голóмя), и продолжалось еще то время, когда полая (прибылая) вода не неслась еще приливом к берегу. Через 6, может быть, даже через 5 - 4 часа, то место, по которому мы едем, на аршин покроется водой. Давно также известно мне было, что для приморского жителя все виды местностей делятся только на два рода: море и гору, и горой называет он высокий морской берег, и все, что дальше от моря, хотя бы тут не было не только горы, но даже и какого-либо признака холма, пригорка.

Вероятно, поощренный моим вопросом, ямщик обратился ко мне со своим замечанием. Растопыривши свою пятерню против ветра, к стороне моря, он говорил:

- Ведь оно у нас так-то никогда не живет, чтобы покойно стояло, как в ведре бы, примерно, али в кадке: все зыбит, все шевелится, все этот колышень в нем ходит, как вот и теперь бы взять. Нет ему так-то ни днем, ни ночью покою: из веков уж знать такое, с той самой поры, как Господь его Бог в нашей сторонушке пролиял...

- А вот по осени у нас падут ветра, - ай, как оно разгуляется! Взводнишшо (волнение) такой распустит, что, без нужды-то большой и не суются.

- И вот гляди, твоя милость! - Продолжал он все тем же поучительным тоном, каким начал, указывая своей пятерней на расстилавшееся под нашими ногами море, - никакую дрянь эту наше море в себе не держит, все выкидывает вон из себя: все эти бревна, щепы там, что ли - все на берег мечет. Чистоту блюдет!

Он показал при этом на ряды сухих сучьев, досок и тому подобного, рядами сбитых на прибрежный песок, по которому мы продолжали ехать все дальше влево.

В море белел новый парус: солнце осветило большое судно.

- Лодья идет, - заметил я, - должно быть, из Архангельска?

Ямщик быстро оглянулся, удивленным взглядом посмотрел на меня и спрашивает:

- А ты почем это смекаешь?

- Да ветер дует оттуда, а лодья бежит парусом...

- Так, воистину так: знаешь, стало быть; а то возим и таких, что и не смекают. Не спуста же ты с Волги то сказывался.

Заблудившаяся стерлядь.

Архангельские поморы до того любопытны и подозрительны, что во всякой деревне являются толпами и в одиночку опрашивать всякого, куда, зачем и откуда едет, и всякою подробностию жизни нового лица интересуется едва ли не больше собственной. В этом поморские мужики похожи на великорусских баб и нисколько на мужиков, почти всегда сосредоточенных на личных интересах и более молчаливых, чем любознательных.

- А коли смекнул ты умом своим дело это, - продолжал мой ямщик, - так я тебе и больше скажу. Лодья-то эта, надо быть, первосолку рыбу-тресочку с Мурмана привозила: опять, знать, туды побежала за новой! Едал ли, твоя милость, свежую-то?

Получивши утвердительный ответ, ямщик продолжал:

- Больно, ведь, хороша она, свежая-то: сахарина, братец ты мой, словом сказать! Нам так и мяса твоего не надо, коли тресочка есть - верно слово! У вас там, в Расее-то, какая больше рыба живет, на Волге-то на твоей?

- Стерлядь, осетрина, белужина, судаки...

- Нет, мы про этих и слыхом не слыхали, не ведутся у нас. Стерлядь-то вон, сказывают, годов с пять показалась на Двине: так едят господа, да не хвалят же. Треска, слышь, да семга наша лучше! Нет, у нас вашей рыбы нет: у нас своя. Вон видишь колышки?

Ямщик при этом указал в море. Там торчали в несметном множестве над водою колья, подле которых качался карбас, стоящий на якоре; из-за бортов суденка торчала человеческая голова, накрытая теплой шапкой. Ямщик продолжал:

- К колышкам к этим мы сети такие привязываем: камбала заходит туда, навага опять, кумжа; кое-кое вредкую и сельдь попадает, семужка - мать родная барышная рыба да вон гляди: карбасок качается, голова торчит - это сторож. Как вот он заприметит, что заплыла рыба, толкнула сеть, закачала кибасы (верхние берестяные трубочки, поплавки сети), он взвопит: в избушке-то в этой, что у горы, бабы спят. Услышат они крик, придут, пособят вытащить сеть, Какая там рыбина попадет - вынут.

- А места-то вот эти, где мы камбалу ловим, ка́легой зовут, - продолжал мой ямщик, видимо, разговорившийся и желавший высказать все по этому делу. - У нас ведь, надо тебе говорить, на всякое слово свой ответ есть. Вот как бы это по-твоему?

Он показал на прибрежье.

- Грязь, по-моему, ил...

- По-нашему - няша; по-нашему, коли няша эта ноги человечьей не поднимет - зыбун будет. По чему даве ехали - кечкар: песок-от. Коли камней много наворочено по кечкару, что и невдогад проехать по нему это костливой берег. Так вот и у нас. В Онеге будешь - там это увидишь вчастую. Там больно море не ладно, костливо!

- Вот это, - продолжал он опять, - что осталась вода от полой воды, лужи - залёщины. Так и знай! Ну да ладно же, постой!

Он замолчал, пристально всматриваясь в море. Долго смотрел он туда, потом обернулся ко мне с замечанием:

- А ведь про лодью-то про эту я тебе даве соврал: лодья-то ведь соловецкая! Не треску, а, знать, богомольцев повезла.

- Почему же ты так думаешь?

- Да гляди: на передней мачте у ней словно звездочка горит. У них завсегда на передней мачте крест живет медный; поближе бы стала, и надпись бы на корме распознал. Они ведь у них... лодьи-то расписные такие бывают. Поэтому и вызнаем их. И лодье ихней всякой имя живет, как бы человеку примерно: Зосима бы тебе, Савватий, Александр Невский.

Между тем волны начали плескать на песок заметно чаще и шумливее; в лицо понес значительно свежий ветер (NО), называемый здесь полуношником. Лодья обронила паруса. Небо, впрочем, по-прежнему оставалось чисто и ясно. Поверхность моря уже заметно рябило волнами. Ямщик мой не выдержал:

- Вот ведь правду я тебе даве сказал: нет в нашем море спокою. Завсегда падет какой ни есть ветер, вон теперь на голомянной (морской) сменился.

При этих словах он повернул голову на сторону ветра и, не медля ни минуты, опять заметил:

- Межник от полуношника ко встоку (ОNО); ко встоку-то ближе, вот какой теперь ветер заводится. Пойдет теперь взводень гулять от этого от ветра, всегда уж такой, из веков!

Едва понятная, по множеству провинциализмов, речь моего собеседника была для меня еще не так темна и запутанна, как темна, например, речь дальних поморов. На наречие ямщика, видимо, влияли еще близость губернского города и некоторое общение с проезжающими. В дальнем же Поморье, особенно в местах удаленных от городов, мне не раз приходилось становиться в тупик, слыша на родном языке, от русского же человека непонятные речи. Прислушиваясь впоследствии к языку поморов, наряду с карельскими и древними славянскими, я попадал и на такие слова, которые изумительны были по своему метко верному сочинению.

Таково, например, слово нежить, заключающее собирательное понятие о всяком духе народного суеверия: водяном, домовом, лешем, русалке, обо всем, как - бы не живущем человеческою жизнью. Много находил я слов, которые, кажется, удобно могли бы заменить вкоренившиеся у нас иноземные; например: маха́вка - флюгер, пере́шва - бимс, брус для палубной настилки, возка - транспорт, голомя - морская даль, дрог - фал для подъема реи, красная беть - полный бейдевинд, бе́тать - лавировать, приказенье - люк, упруга - шпангоут. Правда, что в то же время попадаются и такие слова, каковы, например: леме́ха - подводная отмель, па́дера - бурная погода с дождем, ала́ж - место на судне, усыпанное песком и заменяющее печь, гуйна - будка на холмогорском карбасе... Но об этом в своем месте.

- Что это тебя охмарило, твоя милость? - Снова заговорил мой ямщик.

- Что ты говоришь? - спросил я.

- Да, вишь, тебя словно схитил кто, осерчал что ли?

- Задумался.

- То-то. А я думал, не от меня ли, мол?

- А что, земляк? - Начал я, чтобы поддержать снова завязавшийся разговор между нами.

- Чего твоей милости надо: спрашивай!

- Неужели у вас только на море и промысел?

- У нас-то?

- Да.

- Не все у моря; в город ходят, на конторах там живут; суда опять чинят...

- Да ведь вы и хлеб, кажется, сеете?

- Как же! Треть ржи высеваем, две трети жита (ячменя). Да что ты захотел от нашего хлеба? Только ведь слава-то, что сеем, себя надуваем, а гляди, все казенной едим: своего не хватает. Вон лета-то наши, видишь, какие у нас: все холода стоят. Где ему тут, хлебушку, уродиться? Не уродиться ему, коли и хорошее лето задастся. Вот и посеем, и надежду на это большую положим, и ждем, и в радость приходим: взойдет наше жито и семя нальется. А там, гляди, из каждой мшины и пошел словно пар туманом: все и прохватит, и позябнет твой хлеб - твои труды. Из чего тут биться, к какому концу приведешь себя? Ни к какому. Верь ты слову!

- Вон, коли хочешь, поле-то наше, все оно тут налицо! Продолжал ямщик, опять указывая на море, - это поле и пахать не надо: само, без тебя рожает. Вон откуда мы хлебушко-то свое добываем и не обижает, ей-Богу! Поведешь с ним дело, без лихвы не выйдешь из него, ей-Богу!..

Солза.

Мы повернули в гору. Вода значительно прибывала, чем дальше, тем больше. Волны морские становились круче и отдавали глухим шумом, который так увлекателен был во всем этом безлюдье. Есть где было разгуляться и этому морю, и этому шуму, из-за которого не слыхать уже было ни чаек, не видать уже было лодьи, ни сторожевых карбасов. Мы ехали недолго и, стало быть, немного, когда под нашими ногами, под горой, раскинулась неширокая река Со́лза, а по другую сторону - небольшое селение того же имени, с деревянною церковью. Надо было переезжать на карбасе и тащить свои вещи пешком с полверсты для того, чтобы взять новых лошадей и поверить личными расспросами ту поговорку, которая ходит про солзян, и по смыслу которой, будто они, выходя на морской берег, к устью реки своей, и видя идущую морем лодью, говорят на ветер: "Разбей Бог лодью - накорми Бог Солзу".

Настоящий же смысл этого присловья оказался таков, что Солза, находясь в довольно значительном удалении от моря на реке, в которую только осенью (и то в небольшом количестве) заходит семга, живет бедно, живет почти исключительно, можно сказать, случайностями: и тою же починкой разбившейся о ближайший, богатый частыми и значительными по величине песчаными мелями, морской берег, или ловлею морского зверя - белухи, которая только годами заходит сюда. Хлебопашество в Солзе также незначительно по бесплодию почвы и суровости полярного климата, и вообще деревушка эта при наглазном осмотре гораздо беднее многих других.

Посад Ненокса; соляные варницы; беломорская соль и способы ее добывания.

Также незначительно хлебопашество и в следующем поморском селении Нёноксе, но посад этот несравненно богаче и многолюднее Солзы. Не говоря уже о том, что Нёнокский посад, вследствие какой-то случайности, разбит на правильные участки с широкими прямыми улицами, самые дома его глядят как-то весело своими двумя этажами. В нем две церкви, из-за которых синеет узкая полоса моря, удаленного от посада прямым путем на шесть верст. По улицам бродит пропасть коров, овец, лошадей, попадается, против ожидания, много мужиков и не в рваных лохмотьях, как в Солзе. Видимо, живут они зажиточно и живут большею частию дома, не имея нужды отходить от него.

Множество каких-то длинных, мрачных с виду изб, попадавшихся мне на дальнейшем пути по берегу из Неноксы в Сюзьму и оказавшихся соляными варницами, принадлежит посадским. В этом исключительном занятии вываркою из морской воды соли ненокшане находят средства к замечательно безбедному существованию. Всех солеваренных заводов по прибрежьям Белого моря насчитывали до десяти. Кроме того, двенадцать соляных колодцев принадлежали к варницам посада Неноксы. Соль, вывариваемая здесь, называется ключевкой, тогда как соль, добываемая на дальних варницах Летнего берега, например в Красном селе, называется морянкой. Дело выварки соли производится таким образом: к чрену - огромному железному ящику, утвержденному на железных же полосах снизу и на четырех столбах по сторонам, - прокапывают от моря канаву или проводят трубы. Канавой этой или трубами протекает морская вода (рассол) и наполняет чан доверху. Снизу подкладывают огонь и нагревают рассол этот до состояния кипения и испарения; затем накипевшую грязь снимают сверху лопаткой, а оставшуюся на дне чрена массу (по прекращении водяных испарений) выгребают и сушат на воздухе...

В осенней ловле семги и другой мелкой морской рыбы ненокшане ищут только простого средства прокормить самих себя и семьи свои некупленной пищей. Правда, что дело выварки соли ведется - во имя русского авось, небось, да как-нибудь - небрежно. Рассол, проходя через грязные, никогда не вычищаемые трубы, дает соль какого-то грязного, черного вида с известковым отложением и другими негодными к употреблению примесями. Правда, что эта соль даже и вкусом своим, отдающим какой-то горечью, не выполняет главного своего назначения и не заключает необходимого характеристического свойства - солености, и, во всяком случае, неизмеримо отошла достоинством от норвежской и французской соли, вывозимой поморами из-за границы (через Норвегию) беспошлинно.

Этим обстоятельством можно объяснить себе то, что по берегу Белого моря много уже солеварен прекратили свои работы и что поморы решительно не пускают в дело при солении рыбы свою соль, ограничивая ее употребление только за домашнею трапезой в приварке и в других пресных блюдах. Между тем рассол морской воды по всему Летнему берегу до того основателен, что дает возможность к существованию до настоящего времени в следующем за Неноксой небольшом селении Сюзьме морских купален. Они давно и положительно облегчают страдания многим архангелогородцам, выезжающим сюда по летам на дачи. Точно так же мелькнули и мимо меня городские шляпки, зонтики, пастушеские шляпы с широкими полями и трости в мой проезд через это селение, как мелькали они и в 1831 году, когда начались сюда из Архангельска первые выезды больных для морских купаний.

Уна и Унские Рога с Пертоминским монастырем и преданиями о Петре Великом.

Те же задымленные, старые саловаренные сараи, пропитанные копотью, смрадом и сыростью, попадаются за Сюзьмой: в Красной горе и в Унском посаде. Те же слышатся рассказы о том, что и здесь ловят по осеням в переметы семгу; что в невода охотно попадает и навага, и кумжа что так же у берега выстают белухи, но что не ловят их за неимением неводов, которые дорого стоят. Невода эти архангельские барышники и готовы бы уступать напрокат, но только за невероятно дорогую процентную сумму, от которой-де легче в петлю лезть, чем класть обузой на свои доморощенные, некупленные плечи. Во всех этих местах по осеням идет и сельдь, но в весьма незначительном количестве сравнительно с кемским Поморьем.

Те же двухэтажные дома, те же деревянные церкви или, вместо них, такие же часовни мелькают в каждом селении; тем же безлюдьем поражают прибрежья моря; те же, наконец, колышки торчат в воде у берега, и качается на волне карбас со сторожем. Разницы в способах ведения промыслов между всеми этими селениями нет никакой, кроме, может быть, того только, что в Уне (посаде) обыватели ходят также в лес за лесной птицей по примеру следующих деревень к городу Онеге, на значительное уже расстояние удаленных от моря, каковы: Нижмозеро, Кянда, Тамица, Покровское и другие. На 20, на 30 верст удалёны селения одно от другого и только по две, много по три часто пустых промысловых избушки напоминают на всех этих перегонах между приморскими деревнями о близости жизни, труда и разумных существ. Чем-то необычайно приятным, как будто какою-то наградой за долгие мучения кажется после каждого переезда любое из селений, в которое ввезут наконец с великим трудом передвигающие ноги почтовые лошаденки. То же испытывается и в следующих за Сюзьмой селениях - в деревне Красной горе и в посаде Унском.

Не доезжая нескольких верст до Уны, с крайней и Последней к морю горы, можно (с трудом впрочем) усмотреть небольшой край дальней губы, носящей имя соседнего посада. Губа эта памятна русской истории тем, судьба указала ей завидную долю принять на свои тихие воды, защищенные узким проходом (рогами) от морского ветра ту лодью, которая в 1694 году едва не разбилась в страшную бурю 2-го июня о подводные мели и едва не поглотила вместе с собой надежду России - Великого Петра. Западный мыс, или рог, называемый яренгским (ниже соседнего красногорского), покрыт березняком и держит перед собою песчаную осыпь, которая в ковше губы, на низменном прибрежье, покрыта лугами, а дальше по горе-лесом и пашнями. Красногорский рог, покрытый сосняком и возвышающийся над водою на 11 с лишком сажен, закрывает со стороны моря небольшой, бедный иноками и средствами к жизни заштатный монастырь Пертоминский и две деревушки с саловарнями.

В Пертоминском монастыре расскажут, что основание ему положено при царе Грозном (1599 года)*

(*1599 г. – дата основания Пертоминского монастыря, приводимая Максимовым, расходится с другими данными, согласно которым, монастырь возник в 1617 г. (Л.И.Денисов. Православные монастыри Российской империи. М., 1908, с. 7). Указание на то, что монастырь заложен при Иване Грозном, также неверно – этот царь скончался в 1584 г. Другие даты, касающиеся строительства монастыря, также расходятся с приводимыми в иных источниках).

сергиевским старцем Мамантом в часовне, выстроенной над телами утонувших в море Соловецких монахов Вассиана и Ионы и выкинутых здесь на берег; что в 1604 году иеромонах Ефрем выстроил церковь Преображения, ходил в Вологду за антиминсом, на пути был ограблен и убит литовскими людьми; и что, наконец, только в 1637 году удалось кончить дело строения монастыря понойскому иеромонаху Иакову, построившему вторую церковь Успения и собравшему людное братство.

Расскажут, что Петр I с бывшим при нем архиереем Афанасием свидетельствовал мощи основателей, а, найдя кости на одного праведного, сам их запечатал, однако ж велел преподобным составить и издать службу. Покажут также, что время основания церкви каменной относится к 1685 году, и прибавят ко всему этому то, что немногочисленность братии в настоящее время зависит от крайнего удаления монастыря в сторону от большой дороги. Питаются они промыслом рыбы и подаянием от богомольцев, изредка заходивших сюда по пути в монастырь Соловецкий, но с тех пор, как завелись пароходы, весь народ проезжает мимо. Впрочем, и в счастливое время этот монастырек, со скотным двором и другими хозяйственными пристройками, более походил на большую ферму, чем на иноческую обитель, будучи даже огорожен одним палисадом. Благодаря спасению своему, Петр I приказал построить каменные кельи и эту ограду с угловой башнею, от которых теперь и следа не осталось. Рассказывают, что и монахи ленивы были молиться, говоря приходящим богомольцам:

- Мы только так позвонили, а за нас ангелы молятся на небесах.

В голодный 1837 год монастырь помогал поморам, которые приходили сюда (даже из-за 35 верст, как из Сюзьмы), чтобы принять ломоть хлеба и отнести его к страдающей семье. Монахи с нанятыми рабочими сеют ячмень и рожь и садят овощи (даже огурцы в парниках). В монахах все больше люди дряхлые, ни к какой работе не способные, и в бесплатных рабочих – обетные. Один был человеком достаточным: накупил рябчиков, повез в Петербург, и на дороге загнил товар. Вскоре судно его потонуло в Мсте, а затем обанкротился в 7 тыс., кредитор его в Норвегии. Бедняк удалился в эту пустынь и сделался в ней послушником.

Селения по Летнему и Онежскому берегам.

Следующие по Летнему берегу селения - Яренга и Лапшенга - выстроены на песчаном берегу и оба имеют по одной церкви, около 50 домов и по сту обывателей. Яренгская церковь выстроена над телами св. Иоанна и Логина, также утонувших в море вблизи Яренги во времена царствования Федора Ивановича, около 7102 (1594) года. С севера от Лапшенги берег к деревне Дураковой значительно возвышается. Выступают из-за прибрежьев лесистые холмы, известные под названием Летних гор, поднявшихся над морем от 30 до 50 сажен. Однако общий вид берега безотраден: тускло горят во всегдашней мрачности воздуха беломорских прибрежьев сельские кресты и главы, хотя солнце и благоприятствует лучшему явлению.

Серенькими кучками кажутся из морской дали дома деревень этих. За ними мрачно чернеет лес, раскинутый по горам, и страшно глядят зубья и щели прибрежного гранита, за который цепляется весь этот сосняк и ельник. За маленькой бедной деревней Дураковой к Ухт-Наволоку берег становится до того костлив, или каменист, что кажется целой стеной, огромной поленницей набросанных один на другой кругляков. К тем из них, которые подмываются водой, прицепилось несметное множество маленьких, белого цвета раковинок, в которых, от действия солнечных лучей и приливов воды, развиваются морские улитки. Видится тура, или морская капуста. Обхвативши листьями своими, бледно-зеленого цвета, прибрежный камень, тура плавает на поверхности воды, не отходя далеко от места своего прикрепления, и поддерживается в этом плавучем положении теми шариками, которые заменяли здесь, вероятно, и цвет, и плод, и которые сильно щелкали и под ногами и в руках от нажиманья.

***

«МОРЕ – НАШЕ ПОЛЕ» (Л.Шмигельский).

Поморская поговорка «Море – наше поле» очень точно отражает то громадное значение, которое имели для жителей Беломорья морской промысел и мореплавание.

Своими  судовыми причалами обладали все «поморские» монастыри,  в том числе и Николо-Корельский. Его пристань могла принять несколько судов одновременно…Путешественник А.Михайлов, посетивший Николо-Корельский монастырь летом 1856 года, еще видел остатки свай этой некогда оживленной пристани…

Поморы Летнего берега, особенно монастырские промышленники, очень рано стали совершать плавания к Кольскому побережью Белого моря, ловя сетями и «заборами» семгу и селедку. Свой постоянный район промысла на Варзуге, располагавшийся по прямой на северо-запад на расстоянии около 240 километров, имел и Николо-Корельский монастырь.

Затем поморские суда вышли в Баренцево море («Студенец»). Начались ежегодные походы промышленников к Коле и в Печенгскую губу для лова трески и палтуса. Из приходно-расходной книги Николо-Корельского монастыря мы узнаем, что в 1552 году  очередное плавание туда совершил монах Игнатий, а в следующем году тем же маршрутом прошел монах Иосиф. В XVII веке район промыслов расширился. Наступило время освоения Новой Земли. С 1690 года Николо-Корельский монастырь владел несколькими промысловыми становищами на этом острове. А в Холмогорах постоянно находился один из никольских старцев для организации «новоземельского кочевого промысла». Добывали главным образом, моржей у берегов Южного острова. Случалось,  охотились и на белых медведей.

Говоря о монастырских промыслах, необходимо иметь в виду, что они осуществлялись руками, главным образом, наемных работников – «покрученников», получавших свою долю добычи. Однако и фигура «моряка в рясе» - монаха или монастырского служителя, которая так удивляла иностранцев, начиная с середины XVI века, когда начались плавания английских, а затем французских и голландских судов в Белое море, была обычной для того времени.

Морские суда - кочи  и лодьи – строились на Северной Двине, в Усть – Пинеге и на Онеге. Лучшими лодьями считались по качеству онежские – «корелянки».

Свой морской флот имел и Николо-Корельский монастырь.

Он создавался как за счет покупки заказанных на древних судоверфях судов, так и за счет вкладов прихожан. В 1572 году, например, богомольцы передали в Николо-Корельский монастырь «лодью-корелянку» со всей снастью, с двумя большими якорями и шеймами (якорными канатами). В 1600 году житель Уны Первый Степанов дал монастырю «вкладом лодью-корелянку со снастью и с карбасом за 20 рублей». (Кочи и лодьи несли на палубе или буксировали морские лодки-карбасы, употреблявшиеся для связи с берегом, при завозе якорей, а также для производства моржового и рыбного промыслов).

В XVI веке для обеспечения нужд судостроителей и судовладельцев всем, что необходимо для постройки и оснащения морского судна, на Севере образовалась целая промышленность, специализировавшаяся по районам Поморья. При этом железо для металлических деталей привозилось издалека, из Олонца в Карелии.

Первое свидетельство этой «контрагентской поставки» относится к 1597 году, когда старец Николо-Корельского монастыря Кузьма купил в Олонце 600 «полиц цренного железа», заплатив за это 27 рублей.

В XVI веке устье Двины приобретает и общегосударственное значение, как отправной пункт морской торговли на Запад.

Ввиду развернувшейся в конце XV века ожесточенной борьбы Руси со Швецией за Прибалтику, плавание по Балтийскому морю стало небезопасным. Это заставило Москву обратить особое внимание на Белое море, морской путь из которого в Западную Европу был хорошо известен ранее. Этим путем стали широко пользоваться московские послы, отправлявшиеся в дружественную  Данию. Наиболее известно путешествие из устья Северной Двины ко двору датского короля посланника Ивана III Григория Истомы, совершенного в 1496 году.

Европа могла узнать о нем в 1549 году, когда барон Сигизмунд Герберштейн, дважды  (в 1517 и 1525 гг.) побывавший в Москве в качестве посла австрийского императора, издал в Вене свои «Записки о московитских делах». Герберштейн подробно записал рассказ Истомы, с которым встречался в Москве, и привел его в своих «Записках…».

Прибыв к устью Северной Двины, Григорий Истома и его спутники наняли четыре поморских судна (суденышки, как пишет Герберштейн) и вышли в «океан». (Герберштейн не подозревал, что Белое море является отдельной частью океана). Являлась ли отправной точкой этого плавания пристань Николо-Корельского монастыря – об этом можно только гадать…

Интересно, что в своих «Записках» Герберштейн подробно описывает устье Северной Двины, которое, по его мнению, имеет 6 рукавов, отмечает Печору и Мезень, упоминает всего 17 населенных пунктов северного края, в том числе города Вологду, Устюг, Холмогоры, Пинегу, Пустозерск.

Морская дорога от устья Двины на Запад сделалась обычной для русских дипломатов.

Неоднократно посещали Северную Двину в начале XVI века послы датского короля. Для отправки московских послов со свитой за границу с крестьян Поморья собирали особый налог – «посольские деньги». Поморье было обязано оплачивать проезд посольства до Двины и предоставлять им суда. Для постоя послов и их спутников перед отправкой за море обычно использовались монастыри как наиболее крупные общественные сооружения того времени. Среди них, особенно во второй половине XVI века, наиболее часто посещался московскими послами Николо-Корельский монастырь, расположенный в непосредственной близости от моря.

Архивы северных монастырей хранят немало записей о пребывании здесь московских гостей в XVI веке. Так, например,  летом 1571 года в Николо-Корельском монастыре жил посол Ивана Грозного Иван Григорьевич Старый, ходивший в Норвегию для установления русско-норвежской границы.

***

О «БЕЛОЙ СОЛИ» (Л.Ю.Таймасова, «Зелье для государя»).

 

К концу XVI в. англичане лидировали в искусстве сбора секретных сведений. Тайные агенты Лондона действовали во всех странах Западной Европы. Так, папский нунций во Флан­дрии писал в 1580-х гг., что, по его мнению, английской коро­леве каким-то непостижимым образом удается проникать во все дела. У испанцев вызывало беспокойство, что Елизавета видит все насквозь. Испанский посол во Франции предупреждал Ватикан, что многие английские религиозные (католические) изгнанники являются шпионами. В папской курии обсуждался неприятный вопрос, что королева Елизавета I имеет своих аген­тов в окружении Папы.

Дипломатическая курьерская почта в XVI в. действовала на постоянной основе. Из Венеции в Брюссель письма достав­лялись за 5 дней, из Брюсселя в Лондон — от 2 до 6 дней в зависимости от погодных условий. Из Рима в Венецию курьеры добирались за неделю, из Венеции в Нюрнберг — за 8 дней. Экстренные депеши доставлялись в два раза быстрее. Горячие новости ценились на вес золота. Если плата обычного курьера была чуть выше жалованья солдата, то доставка экспресс-почты оплачивалась суммой, которая могла превышать годовое жало­вание профессора Падуанского университета.

Донесения агентов содержали сведения различного характера: о военных приготовлениях и о скандалах при дворах, о тайных переговорах и о коммерческих сделках на стратегические товары, об уголовных процессах и эпидемиях. Особо важные послания зашифровывались с помощью тайнописи.

В отделе манускриптов Британской библиотеки сохранились шифровки с приложением раскодированного текста. Важное место в таких документах отводилось сообщениям о... соли: о ее поставках в воюющие страны или о заключении коммерческих сделок на суммы в 200 000 дукатов и больше. Следует отметить, что в донесениях речь шла о «белой соли», которая в отличие от «морской» представляла собой стратегический товар, т.к. явля­лась исходным сырьем для производства пороха.

Для изготовления пороха требовались три компонента: калий­ная селитра, сера и уголь. Основу пороховой смеси составляла калийная селитра, на ее долю приходилось от 65 до 75 процен­тов. Природная селитра встречалась в виде залежей в Индии, Персии и Египте. Арабы называли это вещество «китайский снег», византийцы — «индийская соль».

Расход «индийской соли» был настолько велик, а стоимость так высока, что в Европе предпринимались попытки наладить добычу калийной селитры из навоза, фекалий, пищевых отбро­сов или трупов. Белый кристаллический налет соскабливали со стен пещер, отхожих мест и склепов. Первое сообщение о получении селитры таким способом во Франкфурте относится к 1388 г. Однако длительность процесса образования кристаллов (от 3 до 5 лет) и трудоемкость извлечения готовой селитры, которое требовало до 36 промывок и выпариваний, а главное -  ничтожность выхода конечного продукта (около 0,2 %), заставили алхимиков обратиться  к другому способу.

С древних времен алхимики знали, как можно получить «индийскую соль» искусственным путем. Для ее изготовления требовались натриевая (или кальциевая) селитра, квасцы, мед­ный (или железный) купорос и поташ. При нагревании натрие­вой селитры с медным купоросом и квасцами получали азотную кислоту. Смешивая азотную кислоту и поташ (обычный белый пепел, который остается от сгоревшей древесины), изготавли­вали калийную селитру.

В Средние века основным источником натриевой и каль­циевой селитры являлись соляные промыслы. Селитроносная порода лежит обычно на пласте поваренной соли, ее извлечение производится с помощью кипячения и отстаивания насыщен­ного соляного раствора. Процесс извлечения натриевой сели­тры носил название «получение соли из соли» («to make salt upon salt»).

Конечный продукт представлял собой белые кри­сталлы солоноватого вкуса, использовался как для заготовки рыбы или мяса, так и для изготовления калийной селитры.

Обладание запасами дешевой «белой соли» позволяло сни­зить себестоимость пороха и занять лидирующее положение среди других стран по продаже товара, столь необходимого воюющим странам. Документы свидетельствуют, что на протя­жении всего XVI в. Англия боролась с неослабевающим упор­ством за монополию на европейском соляном рынке.

Появление на лондонском рынке большого количества дешевой «белой соли» совпадает по времени с установлением неофициальных контактов англичан с Россией. Московия попала в поле зрения Англии в самом начале столетия, когда цены на соль внутри России значительно снизились. Если в 1499 г. «мех», или мешок, соли в Пскове стоил 35 денег, то в 1510 г. каргопольцы покупали товар уже в два раза дешевле. Падение цен, скорее всего, было связано с открытием богатых соляных месторождений в Вычегодске и с активной предпри­нимательской деятельностью братьев Степана, Осипа и Влади­мира Федоровичей Строгановых.

К 1526 г. добыча сырья достигла такого уровня, что Россия не только полностью обеспечила свои нужды, но и вышла с предложением на международный рынок. С 1540-х гг. дешевая русская соль, скорее всего, стала поступать в Англию, где ее перекупали представители Антона Фуггера.

Помимо продукции Строгановых на экспорт отправлялась соль, которая добывалась на солеварницах северных монастырей.

С 1580 г. по 1584 г. продажа соли Соловецким, Спасо-Прилуцким и Никольско-Корельским монастырями увеличилась с 2-4 тыс. пудов до 40-50  тыс. пудов в год, однако цены в стране не только не упали, но выросли и достигли в среднем 20 денег за пуд.  (Л.Ю.Таймасова «Зелье для государя»).

***

НА СОЛЕВАРНИЦАХ СЕВЕРНЫХ МОНАСТЫРЕЙ.

Солеварение - одно из самых древнейших занятий жителей Русского Поморья. Соль, являвшаяся ценным про­дуктом и товаром, добывалась во многих пунктах Беломор­ского побережья, а также на Пинеге, Кулое и в ряде дру­гих мест. Но самыми производительными источниками обла­дала Ненокса, которая в конце концов захватила внутрен­ний рынок торговли солью. Объяснялось это просто. Кон­центрация соли в рассоле, добываемом из ненокских сква­жин, была в 2—4 раза выше, чем в других «усольях»,

К занятию солеварением жителей Поморья, по всей ве­роятности, побудил другой важнейший промысел этого края — рыболовство. Соль требовалась для засолки значитель­ных уловов морской рыбы, издавна ставшей одним из главных предметов северной торговли. В дальнейшем бело­морская соль сама стала товаром, имевшим большое обще­государственное значение.

Первые разработки соли ненокскими жителями относят­ся к началу XV века. В XVI веке варницы Неноксы в ос­новном принадлежат монастырям. Здесь, кроме упоминавшегося Кирилло-Белозерского, имели свои владения Михайло-Архангельский, Антониево-Сийский, а также Соловецкий монастыри.

Крупным владельцем варниц в Неноксе был и Николо-Корельский монастырь, для которого добыча и продажа со­ли была, как уже упоминалось, основным источником су­ществования.  Еще в 1545 году грамотой царя Ивана Гроз­ного монастырю было дозволено в Неноксе «соляных пожилин (источников соляных растворов— Л.Ш. [Л.Ш.- Леонид Шмигельский])  искати и тру­бы и варницы ставити и соль варити».

Из грамоты царя Ивана Грозного 1545 году вырисовы­вается общая схема торговли ненокской солью. Право на за­купку соли на месте ее добычи было строго ограничено — им пользовались только местные жители-двиняне, а также важане. Для продажи иногородним торговцам соль по мо­рю, Малокурье и Двине доставлялась насыпью на плоско­донных судах-дощаниках и насадах в Холмогоры. Нужно отметить, что эти суда достигали большой грузоподъемно­сти. Так, из документов Антониево-Сийского монастыря сле­дует, что дощаники, принадлежавшие монастырю, поднимали до 10 тысяч пудов соли (160 тонн).

В Холмогорах ненокская соль складывалась в амбары, принадлежавшие монастырям и находившиеся под наблюдением монахов в ранге приказчиков. Там соль ссыпалась в тару «мехи» или «рогожи», закупалась иногородними купцами, в первую оче­редь вологжанами и устюжанами, и развозилась по всей стране. Монастыри имели право отправлять соль на про­дажу в Великий Устюг, Тотьму, Вологду и в другие места и на своих судах. Представление об объеме соледобычи в Неноксе могут дать данные, относящиеся к 1772 году, когда из 9 варниц там было добыто и поставлено «частными заводчиками» в казну 134033 пуда (2145 тонн) соли.

Технология соледобычи в Неноксе, как и в других по­морских «усольях», была проста. Вдоль речки, с восточной стороны посада, у подошвы довольно высоких холмов, по­крытых торфом, выкапывались колодцы-скважины глубиной до 10 метров, соответствовавшей примерно горизонту уров­ня моря. Однако вода в них была значительно солонее мор­ской, что дает возможность предполагать о наличии в этих местах глубинных залежей каменной соли, питающей источ­ники. Но это предположение никогда не было проверено разработками, хотя край очень нуждался в качественной горной соли.

Поднятый из скважины рассол выпаривался в громад­ных плоских сковородах — «цренах» длиной до 2,5 мет­ра, шириной до 1 метра с отогнутыми краями высотой по­рядка 5 см. Огонь разводился непосредственно под «цренами» в открытой сверху кирпичной кладке. Рассол вливался по мере выпаривания, готовая соль складывалась тут же, в углу сарая. Конечно, такой «открытый» способ варки от­рицательно сказывался на качестве соли, которая имела се­роватый оттенок. На дрова сводились леса по берегам реки Неноксы, которые сплавом доставлялись к варницам.

Все крупные монастыри, а затем и частные владельцы варниц, имели там свои лесные делянки. На выработку соли в коли­честве около 70 пудов требовалось 10—12 саженей дров. Между хозяевами лесных участков нередко возникали споры о границах своих владений, за разрешением которых, случа­лось, приходилось им обращаться и к царю. Так, из чело­битной чернеца Феофила царю Михаилу Федоровичу в 1642 году мы узнаем, что «сийские старцы (приказчики Антоние­во-Сийского монастыря.— Л.Ш.)  своим озорничеством надееся на богатство и на ложное свое челобитье, секут чужевые дрова около Неноксы по многим дорогам».

***

Отлив пушки в Москве в конце XV в. Лицевой летописный свод.

На Руси огнестрельное оружие стало использоваться позд­нее, чем в Европе. Если в середине XIV в. практически все евро­пейские армии были оснащены пушками, то первое летописное известие о применении огнестрельных орудий в России отно­сится к 1382 г. — при обороне Москвы от орд хана Тохтамыша. Очевидно, в составе московского войска находились запад­ные артиллеристы, т.к.  русские освоили обращение с оружием семь лет спустя. Голицинская летопись сообщает, что «лета 6897 (1389 г.) вывезли из немец арматы на Русь и огненную стрельбу и от того часу уразумети из них стреляти». Тогда же немцы продемонстрировали технологию изготовления поро­ховой смеси.

Эксперимент закончился неудачей: в Москве сго­рело несколько дворов «от делания пороха». Не удивительно, что пушки и порох являлись на Руси дорогостоящей редкостью и считались достойным подарком от иностранных правителей. В 1393 г. «прислал магистр немецкий к великому Князю посла о мире и любви, жалуючися на Псковичь и на Литву, и приела в дарех пушку медяну, и зелие, и мастера».

Русские князья, несомненно, стремились снизить затраты на огнестрельный «наряд», покупая металл у ганзейских купцов и приглашая западных специалистов-литейщиков для обучения собственных мастеров. В 1447 г. инок Фома хвалил тверского мастера Микулу Кречетникова: «Таков беяше той мастер, яко и среде немец не обрести такова». Помимо артиллерии и бое­припасов важной статьей военных расходов являлся порох, а точнее — калийная селитра. При отсутствии залежей природ­ной селитры русским на протяжении длительного времени при­ходилось покупать природный минерал у иностранных купцов, позднее — приглашать западных мастеров для организации селитряного дела.

Термин «селитра» появился на Руси сравнительно поздно — во второй половине XVI в. — в переписке московского прави­тельства с англичанами. Во внутренних документах использо­валось слово «ямчуг». Первые сведения о «ямчужном деле», т.е. извлечении кристаллов калийной селитры из органических остатков путем выпаривания, относятся к 1545 г. В разметном списке, составленном по случаю приготовлений к казанской кампании, указывалось количество «пищального зелья», или пороха, взимаемого в качестве налога в натуральном выраже­нии либо деньгами. В грамоте говорилось: «А которым людем зелья добыти не мочно, и Государь Великий Князь велел тем людем дати мастеров емчюжных и пищальников; а велел им варити зелье тем людем собою, а мастером им указывати». По наблюдениям исследователей, в правительственном доку­менте понятия «делать порох» и «варить ямчуг» смешивались. Это дает основание предположить, что и в 1540-х гг. ямчужный промысел являлся делом новым и еще не освоенным для Московии.

***

ПУТЕШЕСТВИЕ В XVI ВЕК. ДРЕВНИЕ ПОСЕЛЕНИЯ. (Л.Шмигельский, 1988 г.).

В 1627 году в Москве было составлено замечательное ге­ографическое описание Русского государства — «Книга Большому Чертежу», в котором значительное место заняла «Роспись поморским рекам берегу Ледовитого океана». Без­вестные русские географы и топографы XVI—XVII веков со­вершили, по существу, научный подвиг — ими было подробно  описано все морское побережье страны от границ с Нор­вегией до устья Оби.

Интересно, что из 11 дошедших до нас экземпляров «Книги Большому Чертежу» 3 были обнаружены на Севере, причем один — в библиотеке Николо-Корельского монастыря.

Путеводителем нам будет вышедший в 1875 году об­стоятельный труд Е. Н. Огородникова «Прибрежья Ледовито­го и Белого, морей с их притоками и «Книга Большого Чертежа».

 

Начнем с Унской губы и двинемся вдоль побережья на восток. На впадающей в Унскую губу реке Луде уже в конце XV века существовали два поселения — Уна и Луда.

Унское селение известно с 1398 года, когда оно было упо­мянуто в уставной грамоте великого князя московского Василия I. Грамота определяла размеры поборов и судебных пошлин, взимавшихся с крестьян в пользу князя, и относи­лась ко времени первой попытки Москвы овладеть Поморьем.

В Двинской грамоте 1471 года, так называемой «Отказ­ной новгородской грамоте на Двинские земли», Уна, названная Унским Усольем, значится в числе московских велико­княжеских владений, уступаемых Новгородом, а название Усолье свидетельствует, что уже тогда в Уне занимались солеварением. Луда в начале XVI века встречается под на­званием Лудское Усолье.

В начале XVII века Уна и Луда известны уже как поса­ды, то есть поселения городского типа, имевшие свою торгово-ремесленную часть. Правда, число дворов, которым опре­делялась величина посада, было в них невелико: в 1622 году в Луде их насчитывалось 17, в Уне—22, но и посадов-то во всем громадном крае тогда было всего 26, из них три — на Летнем берегу Белого моря! (Третьим посадом была Ненокса).

В 1559 году недалеко от Унского посада был основан Пертоминский монастырь.

Но двинемся дальше по побережью. Расположенное в устье реки Сюзьмы Сюземское селение было известно при­мерно с того же времени, что и Уна. В нем также издавна занимались добычей соли, и впоследствии оно называлось Сюземским Усольем. Как указано в Двинских писцовых кни­гах за 1622—1624 гг., Сюзьма составляла вотчину Антониево-Сийского монастыря.  В 1684 году при совместном цар­ствовании Петра Алексеевича и Ивана Алексеевича было под­тверждено право монастыря на владение «рыбной ловли по реке Сюзьме и сенных покосов, и варницы — а к варнице пристань».

Следующим пунктом в нашем путешествии по землям XVI века будет Ненокса, на истории которой следует оста­новиться особо.  

Ненокса — одно из древнейших новгородских поселений. Располагавшееся при устье реки Неноксы с левой стороны, оно упоминается в уставной грамоте 1398 года московского великого князя Василия I под названием погоста Ненокса, то есть мелкой административно-хозяйственной единицы. Двинская летопись называет Неноксу среди тех 11 погостов Заволочья, которые были в 1419 году разграблены норвеж­цами одновременно с Николо-Корельским монастырем.

Однако двиняне дали тогда захватчикам достойный отпор. Собранное в Холмогорах ополчение настигло разбойников в устье Северной Двины, и немногие из них унесли ноги за море. В 1445 году Ненокса опять подверглась нападению, на этот раз шведов, приходивших из Лапландии, о чем в Новгородской летописи говорится так: «Приходиша свей — мурмане безвестно (неожиданно — Л.Ш.)  за волок на Дви­ну ратью... Неноксу воевали и пожгоша и людей изсекоша, а иных в полон поведоша». Но в 1448 году очередная по­пытка шведов поразбойничать на Двинской земле окончи­лась для них плачевно — шведы были наголову разбиты двинянами близ Неноксы.

В 1471 году Ненокса, как уже говорилось, отошла к Москве. В Двинской грамоте, перечислившей московские владения в Заволочье, упоминается и «Ненокса — места солеварные».

Примерно с этого времени Ненокса, как полагают, ста­новится посадом, хотя в таком качестве в документах она впервые встречается лишь в 1615 году, когда грамотой ца­ря Михаила Федоровича принадлежавшие Ненокскому поса­ду варницы на Солозере были переданы во владение Кирилло-Белозерского монастыря. Но еще ранее, в 80-х го­дах XVI века, Ненокса становится объектом пристального внимания этого крупнейшего на Севере монастыря. Извест­но, что тогда монастырский слуга Фуников скупил в Неноксе целую вереницу промысловых участков с соляными вар­ницами. В дальнейшем там постоянно появлялись «старцы», командированные этим и другими монастырями, которые высматривали подходящие участки, обещавшие промысловые выходы, и приобретали их.

По данным 1622 года (а их можно уверенно распрост­ранить и на вторую половину XVI века), Ненокса становится крупным посадом северного края. В ней насчитывалось тог­да 76 дворов, и в списке посадов она стояла сразу за Ар­хангельском (115 дворов). Па первом месте был Великий Устюг — 689 дворов, Холмогоры занимали четвертое место —473 двора.

Широкую известность, далеко выходящую за пределы Поморья, Ненокса получила в XVI веке благодаря своему солеварному промыслу.

На протяжении 4—5 веков в бассейне Неноксы произ­водилась интенсивная вырубка леса не только для нужд солеварения, но и для обеспечения дровами многих посе­лений всего района. Это, естественно, привело к оскудению здешних лесных массивов.

В 1708 году именным повелением Петра I были отобра­ны в казну все солеварни в Неноксе, принадлежавшие мо­настырям. Посад Ненокса в то время насчитывал 207 жителей.

...А древний солеваренный промысел в Неноксе удержался вплоть до начала XX века — в 1908 году здесь было добыто 21 тыс. пудов соли. Большинство колодцев и варниц к тому времени было заброшено, вырабатываемая соль низкого каче­ства находила сбыт исключительно в Архангельске, где исполь­зовалась для нужд хлебопекарен и для скота. Один из авторов того времени так иронически охарактеризовал тогдашнюю соледобычу  в Неноксе: «Промысел XX века по культурности своей ... относящийся к XV веку».

Но вот наступила Отечественная война, и Ненокса вновь ска­зала свое слово. Замечательную поисковую и исследователь­скую работу выполнили учащиеся 24-й школы Северодвинска, члены краеведческой секции школьного музея «Беломорье». Изучив историю солеварного промысла в Беломорском крае (работа ученика 10 «а» класса Романа Галашевского), они устано­вили, что во время Отечественной войны снова ожили забро­шенные ненокские варницы. Женщины Неноксы, выполняя тя­желейший труд солеваров, лесорубов, сплавщиков, круглые сутки варили там соль исконным беломорским способом, вос­полняя ее недостаток в стране, лишенной в то время многих сырьевых источников.

А теперь обратимся к местам, находящимся в непосред­ственной близости от нашего города [Северодвинск], некоторые из кото­рых стали или становятся его составными частями.

Расположенное в устье реки Солзы селение известно с 1555 года под названиями Солзекское, Солзекская слобод­ка, Солозское, когда оно упоминается в связи с купчей кре­постью Николо-Корельского монастыря на двор в Солзе. Этому же монастырю по грамоте царя Ивана Грозного 1578 года принадлежала и вся река Солза с ее рыбными ловля­ми вплоть до озера Солзо, из которого она вытекает. Кроме того, в те времена на Солзе ловились бобры и добывался жемчуг.

Обозначено в «Книге Большому Чертежу» и Кудьмозеро с вытекающей из него речкой Кудьмой, которая перво­начально называлась Кусудьмой. Известно, что в 1578 году рыбные ловли на этом озере принадлежали Николо-Корельскому монастырю.  В 1607 году царь Василий Шуйский в своей тарханной грамоте Николо-Корельскому монастырю (т.е. грамоте, фиксировавшей бессрочное освобождение от государственных повинностей - Л.Ш.)  среди прочих владений монастыря назвал и «церковное Петровское владение на Кудьме, на Солозской стороне». Речь, видимо, шла о деревне Кузмозерской, ныне существующей Большой Кудьме.

Лежавший напротив Николо-Корельского монастыря большой остров по документам известен уже с самого начала XVI века, когда в «духовной» - завещании жителя Неноксы 1501 года – упоминается и вотчина на Яграх. Расположенный очень удачно  между Пудожемским и Никольским (Корельским) устьями Северной Двины, этот остров, относящийся к числу древнейших новгородских владений, в описаниях и на картах XVI – XVII веков называется по-разному: Ягры,  Ягорский остров, Агры-Большие и Никольские. В то время на Яграх в изобилии рос сосновый и березовый лес, было несколько ручьев с пресной водой. Славились Ягры и своими лугами. Покосы, принадлежавшие Николо-Корельскому монастырю, встречаются в упомянутой выше  тарханной грамоте царя Василия  Шуйского 1607 года.

Из населенных пунктов, расположенных на берегах Никольского рукава Северной Двины, остановимся на истории  двух, хорошо известных северодвинцам – Конецдворья и Цигломени.

Оба поселения числятся среди погостов Заволочья, разоренных норвежцами в 1419 году, под названиями Конечный погост и Чиглоним. Но еще ранее, в 1398 г., в уставной грамоте московского великого князя Василия I рядом с Неноксой названо новгородское поселение Конечные Дворы. Впоследствии оно же, поименованное селением Конецдворским, числится в качестве прихода.

Что касается Чиглонима, то после разорения 1419 года, оно долго не восстанавливалось и поэтому, вероятно,  оказалось пропущенным в Двинской грамоте 1471 года. Но уже в описаниях «Книги Большому Чертежу» это селение под названием Циглы названо на левом берегу Никольского рукава.

***

«НИКИШКИНЫ ТАЙНЫ»  (Ю.П.Казаков).

Бежали из лесу избы, выбежали на берег, некуда дальше бежать, остановились испуганные, сбились в кучу, глядят завороженно на море… Тесно стоит деревня! По узким проулкам деревянные мостки гулко отдают шаг. Идет человек – далеко слышно, приникают старухи к окошкам, глядят, слушают: семгу ли несет, с пестерем ли в лес идет или так…Ночью белой, странной погонится парень за девушкой, и опять слышно все, и знают все, кто погнался и за кем.

Чуткие избы в деревне, с поветями высокими, крепко строены, у каждой век долгий – все помнят, все знают. Уходит помор на карбасе, бежит по морю, видит деревня его темный широкий парус, знает: на тоню к себе побежал. Придут ли рыбаки на мотоботе с глубьевого  лова, знает деревня и про них, с чем пришли и как ловились. Помрет старик древний, отмолят его по-своему, отчитают по древним книгам, повалят на песчаном угрюмом кладбище, и опять все видит деревня и вопли женок принимает чутко.

Никишку в деревне любят все. Какой-то он не такой, как все, тихий, ласковый, а ребята в деревне все «зуйки», настырные, насмешники. Лет ему восемь, на голове вихор белый, лицо бледное в веснушках, уши большие, вялые, тонкие, а глаза разные: левый пожелтей, правый побирюзовей. Глянет – и вот младенец несмышленый, а другой раз глянет – вроде старик мудрый. Тих, задумчив Никишка, ребят сторонится, не играет, любит разговоры слушать, сам говорит редко, и то вопросами: «А это что? А это почто?» - с отцом только разговорчив да с матерью.

Голос у него тонкий, приятный, как свирель, а смеется басом, будто немой: «гы-гы-гы!» Ребята дразнят его; как чуть что, бегут, кричат: «Никишка-молчун! Молчун, посмейся!» Сердится тогда Никишка, обидно ему, прячется в поветь, сидит там один, качается, шепчет что-то. А в повети хорошо: темно, не заходит никто, подумать о разном можно, и пахнет крепко сеном, да дегтем, да водорослями сухими.

Стоит конь оседланный возле Никишкиного крыльца…Стоит конь, дремлет, а деревня знает уже: собрался Никишка к отцу на тоню ехать за двадцать верст по сухой воде, мимо гор и  мимо леса.

Выходит Никишка с матерью на крыльцо. Через плечо киса, на ногах сапоги, на голове шапка, шея тонкая шарфом замотана: холодно уже, на дворе октябрь.

- Ступай все берегом, все берегом, - говорит мать. – В стороны не сворачивай, будут тебе по пути горы. Проедешь ты эти горы, а там тебе тропа сама покажет. Тут близко, не заблукай гляди-дак… Двадцать верст всего – близко!

Никишка молчит, сопит, мать плохо слушает, на коня лезет. Взбирается на седло, ноги в стремя, бровки сдвигает…

- Но-о!

Тронулся конь, просыпается на ходу, уши назад насторчил, хочет понять, что за седок на нем нынче. Закачались мимо избы, подковы по мосткам затукали: тук-ток. Кончились избы, высыпали навстречу бани. Много бань – у каждого двора своя, - и все разные: хозяин хорош – и банька хороша, плох хозяин и банька похуже. Но вот и бани кончились, и огороды с овсом прошли, блеснуло справа море…

Литература:

Город в устье Двины./ Л.Шмигельский. – Северный рабочий. 1988.

Сказ о Беломорье. Словарь поморских речений. / К.П.Гемп. – М.: Наука; Архангельск: Помор. ун-т, 2004.

Зелье для государя. Английский шпионаж в России XVI столетия./ Л.Таймасова. – М.: Вече, 2010.

Год на Севере / Максимов С.В. – Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1984.

 

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©