Петербург в легендах и преданиях

ПЕТЕРБУРГ В ЛЕГЕНДАХ И ПРЕДАНИЯХ.

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид
Свод небес  зелено-бледный
Скука, холод и гранит -
(А.С. Пушкин).
 
Содержание:
 
 
petr1.jpg
 
 
Появление фольклора чаще всего связано с тем, что официальная историография всегда страдала тремя неизлечимыми недугами. Она либо лгала, либо умалчивала, либо искажала информацию. На фоне такого искривленного информационного поля и появлялись  слухи и домыслы, трансформированные затем в легенды и предания. При передаче из поколения в поколение фольклор в какой-то степени подвергается поэтической интерпретации. Но при этом он всегда сохраняет свое бесспорное преимущество. Он не претендует на истину в последней инстанции. Он только констатирует. Поэтому его можно считать наиболее объективным свидетелем истории. Он, по выражению русского эмигранта Б.Филиппова, « наиболее свободен от предвзятости, субъективности, партийности, индивидуального произвола».
При этом нельзя забывать, что петербургский фольклор имеет одно безусловное преимущество перед фольклором городов такого же столичного статуса, что и Петербург. Петербургский фольклор, вероятно в силу своей молодости, практически не знает мифа как жанра, основанного на вымысле, выдумке, сказке. Можно сказать, что петербургский фольклор – это поэтическое предание о каком-нибудь подлинном историческом событии.
 
Петербургский городской фольклор развивался в самых разных ипостасях – легендах и преданиях, пословицах  и поговорках, частушках и анекдотах, каламбурах и эпиграммах, народных песнях и стихах, загадках и считалках, детских страшилках и курьезных ответах школьников, неофициальных названиях и прозвищах. Он имел точный архитектурный, топонимический, географический, исторический или иной петербургский адрес, что делало его узнаваемым, то есть подлинно петербургским.  Летучий по своему характеру, фольклор  мог мгновенно появиться и тут же исчезнуть. Мог остаться во времени, передаваясь из уст в уста и на ходу совершенствуясь и отшлифовывая свою форму. Мог быть подхвачен и использован в литературе, в переписке, в интимных или служебных дневниках петербуржцев. В этом случае он мог надеяться на сохранность в многомиллионностраничной Книге о Петербурге. Оставалось только извлечь его из совокупной памяти петербуржцев и из письменных  или печатных литературных источников.
 
 
Согласно старинным преданиям, эта небольшая деревушка в Волховском районе Ленинградской области недалеко от Тихвина, на правом берегу реки Сясь появилась еще в XV веке на месте древнего сторожевого поста, возле которого стоял большой деревянный столб. Будто бы потому  деревня и называется так. Между тем, говоря строго, сегодня деревню Столбово можно с полным основанием считать некой  историко-географической точкой отсчета всей истории Санкт – Петербурга.  Именно здесь 27 февраля 1617 года был заключен знаменитый Столбовский мирный договор между Россией и Швецией. В результате Столбовского мира к России вернулись Новгород, Порхов, Ладога и некоторые другие города.
 
Вместе с тем Столбовский договор закрепил шведскую оккупацию всего Приневья с городами Корела, Копорье, Ям, Орешек, тем самым  на долгие десятилетия отрезав Россию от Балтийского моря. Несмотря на определенное положительное значение Столбовского договора для России начала XVII века, нельзя было не признавать его негативное влияние на экономическое и политическое формирование страны в целом. В развитие этого тезиса Петр I в 1700г. объявляет шведам войну.
 
 
История Охты началась задолго до основания Петербурга.  Она восходит к тем стародавним временам, когда на древнем торговом пути из «варяг в греки» новгородцы построили на берегу речки Охты первый сторожевой пост. Место оказалось удобным для обозрения и не затоплялось во время частых в этих краях наводнений. Однако «в лето 6808 (1300 г.), -  как об этом свидетельствует  Софийская летопись, - приидиша из Замория свеи (шведы. – Н.С.) в силе велице в реку Неву … и поставиша его твердостию несказанною… нарекаша его Венецъ земли» Ландскрона.
В 1301 г. сын Александра Невского, Андрей, отвоевал у шведов этот важный стратегический мыс. Но через два с половиной столетия в ходе ливонской войны шведы вновь возвращают себе эти земли. На берегах Охты они возводят город Ниен и крепость для его защиты Ниеншанц. К началу XVIII века крепость представляла собой пятиугольное укрепление с бастионами и равелинами, орудия которых контролировали всю панораму обоих невских берегов. Как мы знаем, в  ночь на 1 мая 1703 г. русские войска овладели Ниеншанцем.
По одной из легенд, взятию крепости способствовал не то русский лазутчик, вошедший в доверие к шведам, не то некий швед, предавший своих соотечественников.  Во всяком случае, ворота крепости, едва к ним подошли русские солдаты, неожиданно распахнулись настежь. Буквально на следующий день Петр I , осмотрев местность вокруг крепости, признал ее непригодной для строительства нового города, а еще через несколько дней город, названный именем святого апостола Петра, был заложен на Заячьем острове в устье Невы, почти при самом впадении ее в Финский залив. Если верить фольклору, еще через пару дней Петр приказал сровнять Ниеншанц с землей, будто бы сказав при этом: «Чтобы шведского духа тут не было». И посадил четыре мачтовых  дерева в знак выхода России к четырем морям.
Ныне о некогда неуязвимой шведской крепости напоминает бронзовый мемориал, повторяющий в миниатюре один из бастионов Ниеншанца, с подлинными орудиями того времени.
 
 
В петербургском фольклоре сохранилась легенда, восходящая к московской Руси царя Алексея Михайловича.  В то время в Москве жил известный ученый человек, «духовный муж», прославившийся в хитроумной науке предсказания по звездам, Симеон Полоцкий.   28 августа 1671 г. Симеон заметил, что недалеко от Марса появилась необыкновенно яркая звезда.  На следующее утро звездочет отправился к царю Алексею Михайловичу и поздравил его с сыном, якобы зачатым в прошедшую ночь «во чреве его супруги царицы Натальи Кирилловны». Спустя девять месяцев, 28 мая 1672 года, когда Симеон пришел во дворец, царица уже мучилась в родах. Но Симеон с необыкновенной твердостью сказал, что еще двое суток царица должна страдать. Между тем роженица так ослабела, что ее, в преддверии возможной смерти причастили святых тайн.
Еще через четыре часа Симеон бросился на колени и стал молить Бога, чтобы царица еще не менее часа терпела и не разрешалась от бремени. «О чем ты молишь? – вскричал «тишайший» царь. – Царица почти мертва!» - «Государь, - проговорил Симеон, - если царица родит сейчас, то царевич проживет не более пятидесяти лет, а если через час – доживет до семидесяти». Увы, именно в этот момент родился царевич, крещенный Петром – именем, определенным, как гласит то же предание, Симеоном Полоцким. Как известно, Петр умер в январе 1725 г. в страшных муках, не дожив несколько месяцев до 53 лет.
 
Известно и более раннее пророчество. В 1595 году физик и математик Иоанн Латоциний в книге « О переменах  государств» предсказал, что «известно есть, что зело храбрый принц придет от Норда во Европе и в 1700 г. начнет войну и по воле Божией глубоким своим умом получит места, лежащие за зюйд и вест, под власть и напоследок наречется императором».
 
Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы в Лефортовской слободе. Уж не немец ли и сам Петр?
 
Рождались легенды.
 
Действительно поговаривали, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича,  а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь  Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление».  Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время – сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, легенда о том, как во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него выпущен немчин, который и царствует ныне. Или еврей, поговаривали, крестясь, обыватели. А если не то, не другое, то значит Антихрист.
 
 И город его новый на финских болотах – город Антихриста, потому что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком на небе, и уж затем опустил на болото.   Иначе болото поглотило бы город дом за домом. Вот как об этом рассказывается в одной финской легенде.
 
«Петербург  строил богатырь на пучине.  Построил на пучине первый дом своего города – пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом – та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом – и третий дом съедает злая пучина.  Тогда богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в черных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел».
 
В середине XIX в.  эту романтическую легенду вложил в уста героя своей повести «Саламандра» Владимир Одоевский. «Вокруг него (Петра) только песок мокрый, да голые камни, да топь, да болота. Царь собрал своих вейнелейсов (так финны в старину называли русских) и говорит им: «Постройте мне город, где бы мне жить было можно, пока я корабль построю». И стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет еще города. «Ничего вы не умеете делать», - сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на  воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю».
 
Может быть, потому будто бы и проговорился однажды, что «скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург».
 
Это был необычный царь. Если вначале о Петре говорили, что он воды боится, то позже, если верить народным преданиям, он сумел плетью укротить бурное Ладожское море, и даже побывав однажды в самой Британии и ознакомившись с тамошним флотом, будто бы говаривал, что «если бы не был царем русским, то желал бы быть адмиралом великобританским». И всякую крестьянскую работу знает и сам исполняет, разве что лапти не умеет сплести. Один недоплетенный лапоть, верили на Руси, до сих пор «во дворце, али в музее висится».
 
Многочисленными легендами окружена и частная жизнь Петра
 
Так, смерть своего нелюбимого сына царевича Алексея, согласно одной из легенд, Петр считал жертвой, принесенной им на алтарь Отечества. И вовсе  не хотел считаться с пророчествами о том, что кровь сына, пролитая им, падет на головы всех русских царей. И будто бы, если верить еще одной страшной легенде, сам, лично отрубил голову своему сыну. При этом Петр якобы преследовал и другие, более прагматичные цели. Смерть прямого наследника открывала путь к престолу его второму сыну, малолетнему Петру Петровичу, который не прервал бы, как искренне верилось царю, его дело после  его смерти.
 
 Как известно, судьба распорядилась иначе. И второй сын Петра I вскоре умер. По личному указанию Петра I царевича Алексея торжественно похоронили в еще недостроенном Петропавловском соборе.
 
А когда собор освятили, в народе родилась легенда, что его мощная колокольня не что иное, как кол на могиле непокорного царевича, дабы крамола, исходящая из его праха, никогда не смогла бы распространиться по Руси.
 
Две посмертные легенды наиболее  точно характеризуют отношение народа к этому необыкновенному человеку – в меру грешному и в меру святому. С одной стороны, многие прочно связали смерть Петра с крупнейшим стихийным бедствием первой четверти XVIII в. – осенним петербургским наводнением 1724 г. То Бог прислал волну за окаянной душой Антихриста. Хорошо известно, что в определенных кругах Петра называли «окаянным, лютым разбойником церковным и двоеглавым зверем»,  присвоившим себе главенство и над церковью, и над государством,  Антихристом, рожденным «тишайшим царем» от второй жены, а значит в блуде. С другой стороны, жила в народе героико-романтическая легенда о том, что их император погиб от борьбы со слепой стихией, спасая во время бури тонущих людей – любимых сынов его России.
 
 
Когда мы произносим крылатую фразу о том, что Петербург построен на костях, то чаще всего имеем в виду петербургские кладбища, которые при каждом очередном расширении границ города уничтожались и застраивались. Это действительно так. Но при этом мы забываем, что в самом начале XVIII  века никаких кладбищ в Петербурге не было, а хоронили почти всегда там, где человека заставала смерть, будь то в собственной землянке, или во время работы, при рытье котлована под фундамент здания.
 
Вот легенда, изложенная известным поэтом XIX в. Яковом Полонским в стихотворении «Миазм». Судя по тексту, речь идет о Строгановском дворце на углу Мойки и Невского проспекта.
 
МИАЗМ.
 
1 2 3
Дом стоит близ Мойки – вензеля в коронках
Скрасили балкон.
В доме роскошь – мрамор – хоры на колонках,
Расписной балкон.
Шумно было в доме: гости приезжали –
Вечера – балы;
Вдруг все стало тихо – даже перестали
Натирать полы.
Няня в кухне плачет, повар снял передник,
Перевязь – швейцар:
 
Заболел внезапно маленький наследник –
Судороги,  жар…
Вот перед киотом огонек лампадки…
И хозяйка-мать.
Приложила ухо к пологу кроватки
Стонов не слыхать.
Боже мой, ужели?! Кажется, что дышит…
Но на этот раз
Мнимое дыханье только сердце слышит –
Сын ее погас.
«Боже милосердный! Я ли не молилась
За родную кровь!
Я ли не любила! Чем же отплатилась
Мне моя любовь!
Боже! Страшный Боже! Где ж твои щедроты,
Коли отнял ты
У отца надежду, у меня заботы –
Лучшие мечты!»
И от взрыва горя в ней иссякли слезы, -
Жалобы напев
Перешли в упреки, в дикие угрозы,
В богохульный гнев.
Вдруг остановилась, дрогнула от страха,
Крестится, глядит:
Видит - промелькнула белая рубаха,
Что-то шелестит.
И мужик косматый, точно из берлоги
Вылез на простор,
Сел на табурете и босые ноги
Свесил на ковер.
И вздохнул и молвил: «Ты уж за ребенка
Лучше помолись;
Это я, голубка, глупый мужичонко, -
На меня гневись…»
 
В ужасе хозяйка – жмурится, читает
«Да воскреснет Бог!»
«Няня, няня! Люди! – Кто ты? – вопрошает, -
Как войти ты мог?»
«А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище
На моих костях.
Новый дом твой давит старое кладбище –
Наш отпетый прах.
 
Вызваны мы были при Петре Великом…
Как пришел указ –
Взвыли наши бабы, и ребята криком
Проводили нас –
И крестясь, мы вышли, с родиной проститься
Жалко было тож –
Подрастали детки, да и колоситься
Начинала рожь…
За спиной- то пилы, топоры несли мы:
Шел не я один, -
К Петрову, голубка, под Москву пришли мы,
А сюда в Ильин.
Истоптал я лапти, началась работа,
Почали спешить:
Лес валить дремучий, засыпать болота,
Сваи колотить, -
Годик был тяжелый! За Невою в лето,
Вырос городок!
Прихватила осень, - я шубенку где-то
Заложил в шинок.
К зиме-то  пригнали новых на подмогу;
А я слег в шалаш;
К утру, под рогожей отморозил ногу,
Умер и – шабаш!
 
Вот на этом самом месте и зарыли, -
Барыня, поверь,
В те поры тут ночью только волки выли –
То ли, что теперь!
Ге! Теперь не то что…  - миллион народу…
Стены выше гор…
Из подвальной ямы выкачали воду –
Дали мне простор…
 
Ты меня не бойся, - что я?  Мужичонко!
Грязен, беден, сгнил.
Только вздох мой тяжкий твоего ребенка
Словно придушил…»
 
Он исчез – хозяйку около кровати
На полу нашли;
Появленье духа к нервной лихорадке,
К бреду отнесли.
Но с тех пор хозяйка в северной столице
Что-то не живет;
Вечно то в деревне, то на юге, в Ницце…
Дом свой продает,-
И пустой стоит он, только дождь стучится
В запертый подъезд.
Да в окошках темных по ночам слезится
Отраженье звезд.
 
(Яков Полонский).           
 
***
 
Городской фольклор, связанный с Невой, вполне соответствует восторженному отношению к ней петербуржцев. Ее называют: «Нева-красавица», «Красавица-Нева», «Голубая красавица» и даже по-домашнему, на старинный лад: «Нева Петровна». Все, чем может гордиться подлинный петербуржец, так или иначе тесно переплетается с его любимой рекой.
 
Происхождение официального названия Невы не вполне ясно. Одни связывают его с финским словом «нево» (болото, топь),  другие со шведским «ню» (новая), третьи – что в глубокой древности и вплоть до XII в. и Ладожское озеро, и река Нева назывались одним словом «Нево» в значении – море.
 
Ежегодно 6 января в дореволюционном Петербурге проходил праздник Водосвятия, который в народе назывался «Крещением Невы». На Неве, напротив Зимнего дворца, устраивалась прорубь. Над ней возводилась деревянная часовня. Все это называлось Иорданью – по реке, в которой крестился Иисус Христос. Праздник начинался выходом из дворца царской семьи по лестнице, которая до сих пор называется Иорданской. Петербуржцы готовились к этому празднику заранее. Простолюдины приурочивали к нему крещение новорожденных. Простодушные родители верили, что это внесет счастье и благополучие в жизнь их детей. Но радужные ожидания не всегда оправдывались. Фольклор свидетельствует, что Нева часто становилась причиной человеческих драм и трагедий.
 
Уж как с Питера начать,
До Казани окончать.
Уж как в Питере Нева
Испромыла нам бока.
 
К началу XX в. в Петербурге заметно выросло количество самоубийств. Отвергнутые влюбленные, безнадежные неудачники, проворовавшиеся авантюристы видели только один исход.
 
Не священник нас венчает,
Повенчает нас Нева;
Золоты венцы оденет
Серебристая волна.
 
Но интересно, что в это же время в Петербурге вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил этакую рафинированную формулу – джентльменскую смесь мрачного юмора и легкой самоиронии: «Броситься в объятия красавицы Невы». О каком самоубийстве может идти речь? О какой смерти? Не верите? Тогда послушайте:
 
Я страдала, страданула,
С моста в Невку сиганула.
Из-за Митьки-дьявола
Два часа проплавала.
 
Другой общегородской праздник, связанный с Невой, назывался днем Преполовения. В этот день Нева освобождалась от грязного весеннего льда.  Задолго до этого петербуржцы любили заключать пари о дне ледохода. В обиходной речи горожан появлялись странные идиомы, понятные только истинным петербуржцам: «В Петербурге началось сумасшествие – вчера тронулась Нева», «Очиститься, как Нева». Каждый мог вложить в них любой смысл.
 
В день Преполовения комендант Петропавловской крепости наполнял невской водой кубок и на своем 12-весельном катере направлялся к Зимнему дворцу. Там он вручал кубок императору, который торжественно выливал воду и заполнял кубок серебряными монетами. Затем комендант выходил на набережную. Это было сигналом к началу навигации на Неве.  Начинали действовать переправы, река заполнялась пароходами, плотами, яликами.
 
Иные традиции более строги и связаны с другими событиями отечественной истории. В 1989 г. на воды Невы между «Большим домом» и «Крестами» были впервые опущены цветы в память о всех погибших во времена сталинских репрессий. С тех пор этот святой обычай стал ежегодным.
 
 
В самом начале XVIII в. для первых жителей Петербурга наибольшую опасность представляли повторявшиеся из года в год и пугающие своей регулярностью наводнения, старинные предания о которых с суеверным страхом передавались из поколения в поколение. Рассказывали, что древние обитатели этих мест никогда не строили прочных домов.  Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды тотчас разбирали, превращая в удобные плоты, складывали на них нехитрый скарб, привязывали к верхушкам деревьев, а сами «спасались на Дудорову гору». Едва Нева входила в свои берега, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в жилища, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии. По одному из дошедших до нас любопытных финских преданий, наводнения одинаковой разрушительной силы повторялись через каждые пять лет.
 
Механизм петербургских наводнений, на самом деле, удивительно прост. Как только атмосферное давление над Финским заливом значительно превышает давление над Невой, избыточное давление выдавливает воду из залива в Неву. Понятно, что наводнения связывали с опасной близостью моря. Поговорки: «Жди горя с моря, беды от воды», «Г де вода, там и беда», «Царь воды не уймет» явно петербургского происхождения.
Если верить легендам, в былые времена во время наводнений Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы доходила даже до Пулковских высот. Известно предание о том, что Петр I после одного из наводнений посетил крестьян на склоне Пулковской горы.  «Пулкову вода не угрожает», - шутя сказал он. Услышав это, живший неподалеку чухонец ответил царю, что его дед хорошо помнит наводнение, когда вода доходила  до ветвей дуба у подошвы горы. И хотя Петр, как об этом рассказывает предание, сошел к тому дубу и топором отсек его нижние ветви, спокойствия от этого не прибавилось. Царю было хорошо известно первое документальное свидетельство о наводнении 1691 г., когда вода в Неве поднялась на 3 метра 29 сантиметров.
 
При этом нам, сегодняшним петербуржцам, при всяком подобном экскурсе в историю наводнений надо учитывать, что в XX в. для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX в. этот уровень составлял около метра, а в начале XVIII столетия достаточно было 40 сантиметров подъема воды, чтобы вся территория исторического Петербурга превратилась в одно сплошное болото.
Но и это еще не все. Казалось, природа попыталась сделать последнее предупреждение. В августе 1703 г. на Петербург обрушилось страшное по тем временам наводнение. Воды Невы поднялись на 2 метра над уровнем ординара. Практически весь город был затоплен. Но ужас случившегося состоял даже не в этом. О том, что наводнение неизбежно, знали. Но в августе?! Такого старожилы не помнили. В августе наводнений быть не должно. Это можно было расценить только как Божий знак, предупреждение. Заговорили о конце Петербурга, о его гибели от воды. В фольклоре это выкристаллизовалось в первую петербургскую пословицу.
 
Ее появление  традиция связывают с именем шута Балакирева. Рассказывают, как однажды ПетрI спросил у своего шута: «Ну-ка, умник, скажи, что говорит народ о новой столице?» - «Царь-государь, - отвечает Балакирев, - народ говорит: с одной стороны море, с другой горе, с третьей -  мох, а с четвертой – ох!»  Царь закричал: «Ложись!!» И тут же наказал его дубинкой, приговаривая с каждым ударом: «Вот тебе море, вот тебе горе, вот тебе мох, а вот тебе и ох!»
 
И в дальнейшем природа Петербурга  напоминала о себе разрушительными наводнениями. Каждое становилось опаснее предыдущего. В 1752 г. уровень воды достиг 269 сантиметров, в 1777-м – 310 сантиметров, в 1824-м  – 410 сантиметров. Такие наводнения в фольклоре называются «Петербургскими потопами». Еще в XVIII в. в Петербурге сложилась зловещая поговорка-предсказание: «И будет великий потоп».
Есть в Петербурге общая для всех наводнений памятная доска. Она находится у Невских ворот Петропавловской крепости к причалам Комендантской пристани. Ее в Петербурге называют: «Летопись наводнений». Еще один указатель уровня наводнений – так называемая шкала Нептуна – установлен у Синего моста.
 
 
Из всех крупнейших городов мира, население которых превышает один миллион человек, Петербург – самый северный. Он находится на 60-й параллели, расположен севернее Новосибирска и Магадана и всего на два градуса южнее Якутска.
 
Шестидесятая параллель, по мнению многих ученых, считается «критической для существования человека». Как утверждают специалисты, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда границы существования, сон, бред, лихорадка, границы этого мира и мира потустороннего, иного – все двоится» и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некого «шаманского комплекса».
 
«Если вы хотите видеть в Петербурге лето, а в Неаполе зиму, оставайтесь лучше во Франции», - советовал своим соотечественникам Александр Дюма, посетивший однажды Петербург.  Сами петербуржцы, правда,  не столь категоричны, но и они не спорят с очевидными вещами: «Климат в Петербурге хороший, только погода его портит»,- утверждают они.
 
Границы времен года в Петербурге так размыты и неопределенны, что за 300 лет существования города в фольклоре сложился целый цикл пословиц и поговорок, каждая из которых способна еще больше запутать питерский календарь:  «В Петербурге три месяца зима, остальное – осень»; «Поздняя осень Петербурга, незаметно переходящая в раннюю весну»; «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая – зеленая». Или туман. Постоянный, почти как в Лондоне: «Восемь месяцев зима, а четыре дурная погода», или как выразился однажды поэт Георгий Иванов, «лондонский туман в Северной столице». Дежурную тему петербургского климата подхватывают современные частушки:
 
В нашей северной столице
Самый модный – серый цвет,
Он и в небе, и на лицах,
И другого цвета нет.
Хорошо тому живется,
Кому солнышко смеется!
В Петербурге ж по полгода
Прячут солнце от народа.
 
Петербургские дожди – это постоянная примета городского быта. С началом дождя мало кто стремится укрыться под крышей. Чаще всего это так называемая «Питерская моросявка», при которой даже дети радостно восклицают: «Мама, давай не побежим, ведь мы же петербуржцы».
Дожди стали местной достопримечательностью. О них рассказывают анекдоты. Приезжий спрашивает у петербуржца: «А есть ли у вас какие-нибудь местные приметы, по которым вы предсказываете погоду?» - «Конечно, есть. Если виден противоположный берег Невы,  значит скоро будет дождь». – «А если не виден?» -  «Значит, дождь уже идет».
 
Есть в Питере и другая отличительная черта: «Везде дождь идет из туч, а в Петербурге из неба».
 
Петербургский ветер обладает странным мистическим свойством. Его ощущение на собственном лице постоянно, независимо от направления вашего движения. В городском фольклоре это обстоятельство сформулировано давно: «В Петербурге всегда ветер и всегда – в лицо».
 
ПЕТЕРБУРГ НЕ УСТОИТ. БЫТЬ ЕМУ ПУСТУ.
 
Нет города в России, а может быть и во всем мире, которому адресовано было бы такое количество проклятий, предсказаний и пророчеств, как Санкт-Петербургу. Легенды о конце Петербурга появились одновременно с первыми земляными работами на Заячьем острове. В одной из них рассказывается о древней ольхе, росшей у будущей Троицкой пристани задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 г., за два года до основания Петербурга, произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить дерево, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720г., на Петербургском острове появился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр I, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейцев Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.
 
С именем Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I, фольклор связывает появление знаменитого пророчества-поговорки: «Быть Петербургу  пусту» или, как говорили в XVIII в., «Санкт-Петербурху пустеет будет». Будто бы она, то ли пророча, то ли просто мечтая о том, что когда-нибудь Петр забросит свой «парадиз», который наконец-то погибнет, сгинет с лица земли, и вернется к ней, своей законной жене, обронила сгоряча эту опрометчивую фразу, тут же на лету подхваченную противниками петровских преобразований.
 
Особенно остро ожидание конца света охватывало обывателей на рубеже календарных дат.  Окончание старого и начало нового года. Переход от одного столетия в другое. Круглые юбилейные даты. Эту особенность человеческой психики широко и умело использовали различные предсказатели и пророки. Не было недостатка в предсказаниях и на рубеже XIX и XX столетий. От Москвы до Ла-Манша пророки и пророчицы сулили неизбежную гибель Санкт-Петербургу.
 
 Тема катастрофического наводнения оставалась популярной и накануне 300-летия Петербурга. Из богатого арсенала петербургского городского фольклора были извлечены самые невероятные предсказания о том, что «граду сему три века». Доживет ли Петербург до своего 300-летия, пытались выяснить все петербургские газеты самого разного направления. Период с 1997 по 2003 г. был объявлен ими наиболее «грозным и  опасным». Пророчества начали приобретать законченную литературную форму: близится «час пик», наступает «девятый вал», запущен «часовой механизм» катастрофы и так далее.
 
Между тем в фольклоре складывалось надежное противоядие, основанное на древней мистической вере в число «три».  Если, утверждает фольклор, Петербургу грозят три жестокие испытания: вода, огонь и глад, то должна появиться спасительная сила в виде некой белой всадницы, которая трижды проскачет по всему городу, и тогда окончательно потеряют силу все предсказания о его гибели.  По одной из версий этой легенды, спасительная всадница должна появиться на белом коне, с распущенными волосами и обязательно в самый канун 300-летнего юбилея города.
Юбилей прошел, город стоит, несмотря на все предсказания. Ну что ж, нам остается только вспомнить пословицу, авторство которой приписывается Петру I: «ПЕТЕРБУРГУ – БЫТЬ, РОССИИ – ПЛЫТЬ!»
 
*******************************************************************
Литература:
Н.А. Синдаловский / Санкт- Петербург. Энциклопедия. – СПб. «Норинт», 2008.
Н.А. Синдаловский  / На языке улиц. Рассказы о петербургской фразеологии. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2006.
 

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©