«И так текут в столицах наши годы!…»

 
«ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ» (А.С.Пушкин)
 
Шоссе.
Узнав, что новая московская дорога совсем окончена, я вздумал съездить в Петербург, где не бывал более пятнадцати лет…Собравшись в дорогу, зашел я к старому моему приятелю, коего библиотекой я привык пользоваться. Я просил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении.
«Постой, сказал мне, есть у меня для тебя книжка»… «Прошу беречь ее, сказал он таинственным голосом. Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность». Я раскрыл ее и прочел заглавие: Путешествие из Петербурга в Москву. С.П.Б. 1790 году. С эпиграфом:
Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй».
(Тилимахида. Кн. XVIII, ст. 514.)
 
Книга, некогда прошумевшая соблазном и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, смертный приговор и ссылку в Сибирь; ныне типографическая редкость, потерявшая свою заманчивость, случайно встречаемая на пыльной полке библиомана или в мешке брадатого разносчика.
Я искренно благодарил и взял с собою в Путешествие.
 
Содержание его всем известно. Радищев написал несколько отрывков, дав каждому  в заглавие название одной из станций, находящихся на дороге из Петербурга в Москву. В них излил он свои мысли безо всякой связи и порядка. В Черной грязи, пока переменяли лошадей, я начал книгу с последней главы и таким образом заставил Радищева путешествовать со мною из Москвы в Петербург.
 
Москва.
Многое переменилось со времен Радищева.
Некогда соперничество между Москвой и Петербургом действительно существовало. Некогда в Москве пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству; некогда Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда же из Петербурга.
Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками; московские обеды вошли в пословицу… Но куда девалась эта  шумная, праздная, беззаботная жизнь? Вы в Москве не найдете уже ни Фамусова, который всякому, ты знаешь, рад – и князю Петру Ильичу, и французу из Бордо, и Загорецкому, и Скалозубу, и Чацкому; ни Татьяны Юрьевны, которая
Балы дает нельзя богаче
От Рождества и до поста,
А  летом праздники на даче.
Петр I не любил Москвы, где на каждом шагу встречал воспоминания мятежей и казней, закоренелую старину и упрямое сопротивление суеверия и предрассудков. Он оставил Кремль, где ему было не душно, но тесно; и на дальнем берегу Балтийского моря искал досуга, простора и свободы для своей мощной и беспокойной деятельности.
Упадок Москвы есть неминуемое следствие возвышения Петербурга. Две столицы не могут в равной степени процветать в одном и том же государстве, как два сердца не существуют в теле человеческом. Но обеднение Москвы доказывает и другое: обеднение русского дворянства, происшедшее частию от раздробления имений, исчезающих с ужасною быстротою, частию от других причин, о которых успеем еще потолковать.
Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит  город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова.
Философия немецкая, которая нашла в Москве, может быть, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому. Тем не мене влияние ее было благотворно: оно спасло нашу молодежь от холодного скептицизма французской философии и удалило ее от упоительных и вредных мечтаний, которые имели столь ужасное влияние на лучший цвет предшествовавшего поколения! …
 
[Читателя может удивить столь подробное рассуждение о «взаимоотношениях» Москвы и Петербурга: к чему оно и как связано с предметом спора? Чтобы уяснить это, давайте вспомним вот о чем.
 
И книга Радищева, и статья Пушкина  написаны в жанре путешествия. Жанр этот давний. Им охотно пользовались и писатели и мыслители. Первые  - с тем, чтобы показать жизнь в ее переменчивом движении, в мозаичной смене пейзажей, интерьеров, человеческих встреч и разлук. Ну, а  мыслителей радовала возможность создать символический образ Пути в Будущее, в вымышленные страны, где все устроено совершенно по-иному, нежели вокруг, и где царят Справедливость, Разум, Истина.
Но и Радищев  и Пушкин – одновременно были и выдающимися писателями, и незаурядными мыслителями. Вот почему их «Путешествия…», ни на йоту не поступаясь красочностью и точностью описаний, в то же время несут в себе глубокий символический смысл.
 
Казалось бы, возможно ли это? Странствие из Петербурга в Москву и обратно – вещь вполне обычная: города это самые что ни на есть реальные, и дорога, соединяющая их, - вполне исторична. Но в том-то и дело, что в судьбе России и Москва и Петербург сыграли столь великую роль, что стали вехами на историческом пути всей нашей страны, всей державы.
И люди прошлого столетия очень хорошо это понимали.
 
Москва вызывала у них воспоминание о чем-то очень древнем, о том государстве, столицею которого она была до основания Петербурга Петром I; об исконно русском, семейном, домашнем, хлебосольном укладе жизни. Новая столица – Петербург – воспринималась как воплощение державной воли Петра, направившего Россию по европейскому пути развития; как частица городской культуры Западной Европы; как символ государственной строгости, разумной сдержанности, сурового величия империи.
Вопрос  о том, куда же движется Россия – от Петербурга к Москве, то есть от европейской упорядоченности к древней семейственной патриархальности, или же наоборот – от беззаботного, родственного, исконно русского образа жизни к общеевропейскому деловому, активному опыту, - занимал не только Радищева и Пушкина.
Гоголь шутил: «Москва женского рода, Петербург мужского»; Герцен иронизировал: «Петербург любить нельзя, а я чувствую, что не стал бы жить ни в каком другом городе России. В Москве, напротив, все люди предобрые, только с ними скука смертная». 
Но всякий раз, когда необходимо было совершить идейный выбор между одним укладом и другим, литераторы смущенно разводили руками.
Вот и Пушкин, сознавая, что путь России лежит по направлению к Петербургу, все же не скрывает, что по-человечески ему ближе Москва, хотя и отмечает, что просвещение больше любит новую столицу].
(А.Архангельский).
 
***
САТИРА РУССКИХ ПОЭТОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.
 
САТИРА ПЕРВАЯ
 
Когда бы люди все о всем судили сами 
И не ленились бы своими жить умами,
Иль если  б родились глупцы без языка;
А то, к несчастию, что зависть  вымышляет,
То леность слушает, а глупость разглашает…
 
Увидев вестовщик меня издалека, спешит, 
Бежит ко мне и машет мне руками,
Кричит, толкает всех, боится опоздать.
Бедняк! задохся он, пот льет с него ручьями!
А для чего? – Чтоб ложь чужую перелгать.
Он по три четверни переменяет в сутки,
Чтоб побывать везде, наслушаться вестей 
И к вечеру, собрав чужие толки, шутки,
Их выдать за свои между своих гостей.
Имея пылкий ум, рассказа он чужого,
Как эхо, как скворец, не любит повторять,
Услышит слова два – прибавит к ним три слова,
А в добрый час и сплошь изволит сочинять.
 
Вот мой сосед идет. С готовою улыбкой
Для всех, кто встретится немного познатней,
Как кланяется им, какой хребет прегибкий!
Спина его совсем как будто без костей!
Он знатным рад служить и честью и душою, 
Все хвалит, такает, лишь только б угодить
Тому, кто иногда изволит брать с собою
Его по  улицам от скуки походить.
И на вечер  в свой дом изредка приглашает. 
А в нем весь свет большой за картами сидит
Но, радуясь, что в дом презнатный приглашен,
Он нюхает табак, чтоб не уснуть от скуки…
И счастлив!.. но едва ль не счастливей его, 
Там шпорами бренча, хват такту бьет ногою!
Затянут, вытянут, любуяся собою,
Кобенясь, ни во что не ставит никого,
Лишь дай здоровья бог его четверке чалой,
Тарасу кучеру да пристяжной удалой, 
А впрочем дела нет ему ни до чего.
 
Близ хвата франт сидит, с премодным воспитаньем,
С ухваткой дамскою, с сорочьим щебетаньем,
Головку искривя, так нежен, так уныл,
И молча говорит: смотрите, как я мил! – 
Как милым и не быть? легко ли? три аббата
На разных языках учили молодца
И, выпуская в свет, уверили отца,
Что редкость сын его, что в нем ума палата.
И правда! затвердил он имена всех книг,
Парижский двор, театр он вам опишет вмиг,
Хотя не ведает, кто был Ермак, Пожарский,
Олег и Ярослав. Да и не хочет знать:
Их шутки никакой нельзя пересказать –
Они же русские, а он – сынок боярский.
(А.А Шаховской «Сатира первая»,1807).
СТАРЫЙ ДРУГ ЛУЧШЕ НОВЫХ ДВУХ
 
(Дом министра Чванкина;  Дежурный сидит на софе.)
Баклушин 
Какая сладкая и грустная минута!
Как! Двадцать лет прошло, и бог привел опять
Мне Ванечку в чинах и счастьи увидать!
Как он вскричит: «Баклушин, друг мой милый!..»
 
Дежурный
Министр вам приказал сказать: теперь не время,
Пакетов  у него не читанных беремя,
И сверх того, весь в лентах и крестах,
Трактует с ним седой мудрец Пирушкин
О государственных делах.
 
Баклушин
Как с облаков упал! Стал темен свет в глазах!..
Сказали ль вы ему, что я – Андрей Баклушин,
Его старинный друг…
 
Дежурный
Сказал, сударь, сказал.
 
Баклушин
И что в ответ?
 
Дежурный
«Чтоб черт его побрал!
Скажи, что недосуг; ведь я тебе сказал,
Чтоб эту сволочь ты ко мне не принимал!»
 
Баклушин
Вот дружеский прием!
 
Дежурный
Какое ж в этом чудо?
Вы дожили, сударь, хотя и до седин,
Но модный свет узнали очень худо.
Я доложил об вас – и снова убедился,
Что дружбе и любви в столицах места нет,
Что счастлив только тот, кто от чумы укрылся, 
Кого не развратил еще развратный свет!
Родство и дружба здесь – одних поэтов бредни;
Одни лишь связи нужны нам;
Друзья здесь делятся невольно пополам.
Утешьтесь! Сей урок послужит в пользу вам;
Не первый вы и не последний.
Зато и мы, сударь, наказаны судьбой:
Растерзаны страстьми, алчбою и гордыней,
Мы бродим с хладною, бесчувственной душой,
И сей прекрасный мир нам кажется пустыней!
Беги, природы сын, за тридевять земель
От умных подлецов и глупых пустомель!
...
(Трилунный (Д.Ю.Струйский), 1830)
ХАМСТВО
 
К богатству странное влеченье у людей. 
Хоть бедный бедному дружнее помогает,
Но, несмотря на то, спесивых богачей
Бедняк поклонами вприсядку потешает:
То в их передней посидит,
То в их гостиной постоит.
И часто из того проползает два года,
Чтоб, вздернув нос пред ним, презренный сибарит
Спросил: «Что братец, какова погода?»
- Прекрасная-с», - а сам чуть на ногах стоит.
И так текут в столицах наши годы!
Вертится между тем фортуны колесо,
И все бежат, кряхтят, не ведая свободы…
Брани людей, Вольтер!... Плачь, добрый мой Руссо!
...
(Трилунный (Д.Ю.Струйский), 1830)
 
 
***
ФОНАРИКИ.
 
Фонарики, сударики,
Скажите-ка вы мне,
Что видели, что слышали
В ночной вы тишине?
Так чинно вы расставлены
По улицам у нас:
Ночные караульщики,
Ваш верен зоркий глаз!
 
Вы видели ль, приметили ль,
Как девушка одна,
На цыпочках, тихохонько
И робости полна,
Близ стенки пробирается
Чтоб друга увидать
И шепотом, украдкою
«Люблю!» ему сказать.
 
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Вы видели ль, как юноша
Нетерпеливо ждет,
Как сердцем, взором, мыслию
Красавицу зовет…
И вот они встречаются –
И радость, и любовь;
И вот они назначили
Свиданье завтра вновь.
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Вы видели ль несчастную,
Убитую тоской,
Как будто тень бродящую,
Как призрак гробовой,
Ту женщину безумную,
Заплаканы глаза:
Ее все жизни радости 
Разрушила гроза.
 
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Вы видели ль преступника,
Как в горести немой
От совести убежища
Он ищет в час ночной?
Вы видели ль веселого
Гуляку в сюртуке?
Оборванном, запачканном,
С бутылкою в руке?
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Вы видели ль сиротушку,
Прижавшись в уголок,
Как просит у прохожего,
Чтоб, бедной, ей помог;
Как горемычной холодно,
Как страшно в темноте.
Ужель никто не сжалится,
И гибнуть сироте?
 
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Вы видели ль мечтателя,
Поэта в час ночной?
За рифмой своенравною
Гоняясь, как шальной,
Он хочет муку тайную
И неба благодать
Толпе, ему внимающей,
Звучнее передать.
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
 
Быть может, не приметили…
Да им и дела нет;
Гореть им только велено,
Покуда будет свет.
Окутанный рогожею
Фонарщик их зажег;
Но чувства прозорливости
Им передать не мог!..
 
Фонарики,  сударики –
Народ все деловой;
Чиновники, сановники –
Все люди с головой!
Они на то поставлены,
Чтоб видел их народ,
Чтоб величались, славились,
Но только без хлопот.
 
Им, дескать, не приказано
Вокруг себя смотреть,
Одна у них обязанность:
Стоять тут и гореть.
Да и гореть, покудова
Кто не задует их.
Так что же и тревожиться
О горестях людских!
 
Фонарики, сударики
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль – 
Того не говорят.
----------------------------------------------------------            
 (И.П.Мятлев, 1841)             
 
***
 
МОСКВА И ПЕТЕРБУРГ (В.Белинский, отрывок).
 
Может быть назначение Москвы  состоит в удержании национального  начала (сущность которого, как сущности многих вещей мира сего, пока нет возможности определить) и в противоборстве иноземному влиянию, которое могло бы оставаться решительно внешним, а потому и бесплодным, если б не встречало на своем пути национального элемента и не боролось с ним. Все живое есть результат борьбы; все, что является и утверждается без борьбы, все то мертво. Несмотря на видимую падкость Москвы до новых мнений или, пожалуй, и до новых идей, она, моя матушка, до сих пор живет все по-старому и не тужит. С этими идеями она обращается как-то по-немецки: идеи  у ней сами по себе, а жизнь сама по себе.
Ясно, что в ней есть свое собственное консервативное начало, которое только уступает, и то понемногу и медленно, новизне, но не покоряется ей.
И представитель этой новизны есть Петербург, и в этом его великое значение для России. Петербург не заносится идеями; он человек положительный и рассудительный. Своего байкового сюртука он никогда не назовет римскою тогою; он лучше будет играть в преферанс, нежели хлопотать о невозможном; его не удивишь ни теориями, ни умозрениями, а мечты он терпеть не может; стоять на болоте ему не совсем приятно, но все-таки лучше, чем держаться без всяких подпор на воздухе. Его закон – нудящая сила обстоятельств, и он готов сделаться чем угодно, если это угодно будет обстоятельствам.
В Петербурге каждый является на своем месте и самим собою, потому что если бы в  нем кто-нибудь  объявил притязания быть лучше и выше других, ему бы сказали бы: «А ну-те, попробуйте!» Словом, Петербург не верит, а требует дела. В нем каждый стремится к своей цели, и, какова бы ни была его цель, петербуржец ее достигает. Это имеет свою пользу и притом большую: какова бы ни была деятельность, но привычка и приобретаемое через нее уменье действовать – великое дело.
«Петербург весь шевелится, от погребов до чердака; с полночи начинает печь французские хлебы, которые назавтра все съест разноплеменной народ, и во всю ночь то один глаз его светится, то другой; Москва ночью вся спит и на другой день, перекрестившись   и поклонившись на все четыре стороны, выезжает с калачами на рынок. Москва женского рода, Петербург – мужеского. В Москве все невесты, в Петербурге – все женихи. Петербург наблюдает большое приличие в своей одежде, не любит пестрых цветов и никаких резких и дерзких отступлений от моды; зато Москва требует, если уж пошло на моду, - чтоб во всей форме была мода: если талия длинна, то она пускает ее еще длиннее; если отвороты фрака велики, то у ней сарайные двери.
Петербург – аккуратный человек, совершенный немец, на все глядит с расчетом и прежде, нежели задумает дать вечеринку, посмотрит в карман; Москва – русский дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду и не заботится о том, что уже хватает больше того, сколько находится в кармане; она не любит середины. Москва всегда едет, завернувшись в медвежью шубу и большею частию на обед; Петербург в байковом сюртуке, заложив обе руки в карман, летит во всю прыть на биржу или в «должность».
Москва гуляет до четырех часов ночи и на другой день не подымается с постели раньше второго часа; Петербург тоже гуляет до четырех часов, но на другой день, как ни в чем не бывало, в девять часов спешит в своем байковом сюртуке в присутствие. В Москву тащится Русь с деньгами в кармане и возвращается налегке; в Петербург едут люди безденежные и разъезжаются во все стороны света с изрядным капиталом.  
 
В Москву тащится Русь в зимних кибитках по зимним ухабам сбывать и покупать; в Петербург идет русский народ пешком летнею порою строить и работать. Москва – кладовая: она наваливает тюки да вьюки, на мелкого продавца и смотреть не хочет; Петербург весь расточился по кусочкам, разделился, разложился на лавочки и магазины и ловит мелких покупщиков; Москва говорит: «Коли нужно покупщику – сыщет». Петербург сует вывеску под самый нос, подкапывается под ваш пол с «ренским погребом» и ставит извозчичью биржу в самые двери вашего дома; Москва не глядит на своих жителей, а шлет товары во всю Русь. Петербург продает галстуки и перчатки своим чиновникам. Москва – большой гостиный двор; Петербург – светлый магазин. Москва нужна России; для Петербурга нужна Россия. В Москве редко встретишь гербовую пуговицу на фраке; в Петербурге нет фраков без гербовых пуговиц. Петербург любит подтрунивать над Москвою, над ее неловкостью и безвкусием; Москва кольнет Петербург тем, что он не умеет говорить по-русски. В Петербурге, на Невском проспекте, гуляют в два часа люди, как будто сошедшие с журнальных модных картинок, выставляемых в окна; даже старухи с такими узенькими талиями, что делается смешно; на гуляньях в Москве всегда попадется  в самой середине модной толпы какая-нибудь матушка с платком на голове и уже совершенно без всякой талии»*. 
 
*Фрагмент взят из статьи Н.В.Гоголя «Петербургские записки 1836 года». При цитировании критик допустил пять мелких неточностей, а после слов «она не любит середины» опустил такие строки: «В Москве все журналы, как бы учены ни были, но всегда к концу книжки оканчиваются картинками мод; петербургские редко прилагают картинки; если приложат, то с непривычки взглянувший может перепугаться. Московские журналы говорят о Канте, Шеллинге и проч., и проч.; в петербургских журналах говорят только о публике и благонамеренности… В Москве журналы идут наряду с веком, но опаздывают книжками, в Петербурге журналы нейдут наравне с веком, но выходят аккуратно, в положенное время. В Москве литераторы проживаются, в Петербурге наживаются.
 
 *****************************************************
 
Литература:
Сатира русских поэтов первой половины XIX в.: Антология / М.: Сов. Россия, 1984
Недоросль /Д.И.Фонвизин. Путешествие из Петербурга в Москву / А.Н.Радищев. Подщипа (Трумф) /И.А.Крылов; Сост. и сопровод. текст А.Н.Архангельского. – М.: Просвещение, 1988.
Физиология Петербурга / - М.: Сов. Россия, 1984.
 

 

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©