Бердяев – «признанья верующего вольнодумца»

САМОПОЗНАНИЕ.
 
И самым большим моим грехом, вероятно, было то, что я не хотел просветленно нести тяготу этой «обыденности», то есть «мира», и не достиг в этом мудрости. Но философия моя была, как теперь говорят, экзистенциальна, она выражала борения моего духа, она была близка к жизни, к жизни без кавычек.
 
«Я люблю тебя, о вечность», - говорит Заратустра. И я всю жизнь это говорил себе. Ничего нельзя любить, кроме вечности, и нельзя любить никакой любовью, кроме вечной любви.  Жизнь в этом мире поражена глубоким трагизмом. Совершенство достижимо лишь в бесконечном. Стремление к бесконечному и вечному не должно быть пресечено иллюзией конечного совершенства. Всякое достижение формы лишь относительно, форма не может претендовать на окончательность.
 
Я много раз задумывался над тем, действительно ли сильно во мне чувство греха. Греха личного, греха человеческой природы вообще. Вопрос этот мне представляется сложным. Думаю, что я сильнее чувствую зло, чем грех. Я поражен глубоким несчастьем человека еще более, чем его грехом. Для меня всегда было неприемлемо понятие греха как преступления, вызывающего гнев и кару со стороны Бога. Падшесть мира означает не только греховность мира, ее значение шире.  В мировой жизни есть глубокая неправда, есть безвинное страдание. 
 
Моя вера, спасающая меня от атеизма, вот какова: Бог открывает Себя миру, Он открывает Себя в пророках, в Сыне, в Духе, в духовной высоте человека, но Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю тьму.  Откровение Бога миру и человеку есть откровение эсхатологическое, откровение Царства Божиего, а не царства мира. Бог есть правда, мир же есть неправда. Но неправда, несправедливость мира не есть отрицание Бога, ибо к Богу не применимы наши категории силы, власти и даже справедливости. Нет ничего мне более чуждого, чем довольство миром, чем оправдание миропорядка.
 
Для описания своего духовного пути я должен все время настаивать на том, что я изошел в своей религиозной жизни из свободы и пришел к свободе. Но свободу эту я пережил не как легкость, а как трудность. В этом понимании свободы как долга, как бремени, как источника трагизма жизни мне особенно близок Достоевский. Именно отречение от свободы создает легкость и может дать счастье послушных младенцев. Даже грех я ощущаю не как непослушание, а как утерю свободы. Бог есть свобода и дает свободу. Он не Господин, а Освободитель, Освободитель от рабства мира. Бог действует через свободу и на свободу. Он не действует через необходимость и на необходимость. Он не принуждает Себя признать. В этом скрыта тайна мировой жизни.
 
Единственным серьезным аргументом атеизма является трудность примирить существование Всемогущего и Всеблагого Бога со злом и страданиями мира…Я пришел к неизбежности допустить существование несотворенной свободы, что в сущности, означает признание тайны, не допускающей рационализации, и описание духовного пути к этой тайне. Впоследствии меня более всего упрекали за мою идею «несотворенной свободы». Обычно связывали эту идею с учением любимого мной Я.Бемэ об Ungrund`e. Но у Бемэ Ungrund, то есть, по моему толкованию, первичная свобода, находится в Боге, у меня же вне Бога. Первичная свобода вкоренена в ничто.  Наибольшую критику во мне вызывает традиционное учение о Промысле, которое, в сущности есть скрытый пантеизм в наименее приемлемой форме. Если Бог Пантократор присутствует во всяком зле и страдании, в войне и в пытках, в чуме и холере, то в Бога верить нельзя и восстание против Бога оправдано. Бог действует в порядке свободы, а не в порядке объективированной необходимости. Он действует духовно, а не магически. Бог есть Дух. Промысел Божий можно понимать лишь духовно, а не натуралистически. Бог присутствует не в имени Божием, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте, любви, свободе, героическом акте.  
 
Наиболее неприемлемо для меня чувство Бога как силы, как всемогущества и власти. Бог никакой власти не имеет. Он имеет меньше власти, чем полицейский. Категория власти и могущества социологическая, она относится лишь к религии, как социальному явлению, есть продукт социальных внушений. Бог не имеет власти, потому, что на Него не может быть перенесено такое низменное начало, как власть. К Богу не применимо ни одно понятие, имеющее социальное происхождение. Государство есть довольно низменное явление мировой действительности, и ничто, похожее на государство, не переносимо на отношения между Богом и человеком и миром. На Бога и Божественную жизнь не переносимы отношения властвования. В подлинном духовном опыте нет отношений между господином и рабом. 
 
Очищение и освобождение христианского сознания от социоморфизма мне представляется важной задачей христианской философии. Теология находится во власти социоморфизма, она мыслит Бога в категориях социальных отношений властвования. И это особенно относится к теологической мысли о Боге Отце, о Боге как Творце мира. Я всегда сильнее чувствовал Бога Сына, Христа Богочеловека, Бога человечного, чем Бога Силу, Бога Творца. Это и означало, что мысль о Боге Отце, Творце мира, мне представлялась наиболее зараженной и искаженной космоморфизмом и социоморфизмом. В Бога можно верить лишь в том случае, если есть Бог Сын, Искупитель и Освободитель, Бог жертвы и любви. Искупительные страдания Сына Божиего есть не примирение Бога с человеком, а примирение человека с Богом. Только страдающий Бог примиряет со страданиями творения.
 
…Я думаю, что религия есть не чувство зависимости человека, а есть чувство независимости человека. Человек есть существо, целиком зависимое от природы и общества, от мира и государства, если нет Бога. Если есть Бог, то человек есть существо, духовно независимое. И отношение к Богу определяется не как зависимость человека, а как его свобода. Бог есть моя свобода, мое достоинство духовного существа.
Ложное учение о смирении исказило христианство и унизило человека как богоподобное духовное существо. Оно, конечно, тоже есть порождение социоморфизма. Самое истолкование грехопадения носит социоморфический характер, то есть понимается как непослушание верховной власти, как неподчинение высшей силе. Это есть наследие первобытных верований. Но грехопадение можно понять как утерю свободы или как испытание свободы.
 
…Вот как я осознал для себя основной миф христианской богочеловечности: это есть тайна двойного рождения, рождения Бога в человеке и рождения человека в Боге. В Боге есть нужда в человеке, в творческом ответе человека на Божественный зов. Эпиграфом своей книги «Смысл творчества» я взял из Ангелуса Силезиуса: «Ich weiss, dass ohne mich Gott nicht ein Nu kann leben, werd ich zu nichts, er muss von Noth den Geist aufgeben» (Я знаю, что без меня Бог не может прожить ни одного мгновения; превратись я в ничто, Он, лишившись меня, испустит дух» - нем.). Германская мистика глубоко сознала ту тайну, что не только человек не может жить без Бога, но и Бог не может жить без человека. Это и есть тайна любви, нужда любящего в любимом.
 
Для меня всегда огромное значение имела «Легенда о Великом инквизиторе». Я видел в ней вершину творчества Достоевского. «Великий инквизитор» - мировое начало, принимающее самые разнообразные формы, по видимости самые противоположные – католичества и авторитарной религии вообще, коммунизма и тоталитарного государства. В мое сердце вошел образ Христа «Легенды о Великом инквизиторе», я принял Христа «Легенды».  Христос остался для меня навсегда связанным со свободой духа. Отречение от бесконечной свободы духа было для меня отречением от Христа и от христианства, принятием соблазна Великого инквизитора. И я видел в истории христианства и христианских Церквей постоянное отречение от свободы духа и принятие соблазнов Великого инквизитора во имя благ мира и мирового господства. Ложно искание гарантий и безошибочных критериев в религиозной жизни. В духовной жизни есть риск, есть необеспеченность.
 
Можно было бы сказать, что христианство исторически не христианского происхождения. Миф об искуплении носит универсальный характер, и в христианстве он лишь реализуется. Самое главное в христианстве не объяснимо исторически, оно не исторического, а метаисторического происхождения. Необъяснима личность Христа – Богочеловека. Но исторически, снизу, христианство впитало в себя не только еврейский мессианизм, но и все античные религии, в которых были предчувствия явления Христа – Искупителя. С известного момента я начал много читать книг о мистике, и меня поражало сходство мистик всех времен и всех религиозных вероисповеданий. Это сходство обнаруживается на известной духовной глубине. Различия же обнаруживаются в душевно – телесных оболочках.
 
Я всегда был персоналистом по своей религиозной метафизике. И потому проблема индивидуальной судьбы в вечности была для меня первее всех проблем. Растворение личности, неповторимой индивидуальности в безликой божественности, в отвлеченном божественном единстве противоположно христианской идее о человеке и о богочеловечности. Тайна христианства есть тайна богочеловечности, тайна встречи двух природ, соединяющихся, но не смешивающихся. Человек не исчезает, он обоживается, но наследует свою человечность в вечной жизни.
Меня нередко называли модернистом на православной почве. Я не очень люблю это слово, я, конечно, модернист, но в том смысле, что признаю возможность творческого процесса в христианстве. Я не верю в неподвижность сознания, сознание может очищаться, расширяться и углубляться, и потому многое новое и по-новому может ему раскрываться.
  
Я погружаюсь в глубину и становлюсь перед тайной мира, тайной всего, что существует. И каждый раз с пронизывающей меня остротой я ощущаю, что существование мира не может быть самодостаточным, не может не иметь за собой в еще большей глубине тайны, таинственного смысла. Эта тайна есть Бог. Люди не могли придумать более высокого слова. Отрицание Бога возможно лишь на поверхности, оно невозможно в глубине.
  
О ХРИСТИАНСКОЙ СВОБОДЕ.  (из книги «Философия свободы»).
  
Вопрос о свободе религиозной, о свободе совести, такой жгучий и больной вопрос, ставится коренным образом ложно в современном мире. Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере мир, как формальное право, как одно из прав человека и гражданина; мир же церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится.
 
Свобода религиозная, свобода совести не есть право. В подобной постановке вопроса нет ничего религиозного, это – политический вопрос. Свобода в религиозной жизни есть обязанность, долг. Человек обязан нести бремя свободы, не имеет права сбросить с себя это бремя. Бог принимает только свободных, только свободные нужны ему.
 
Великий инквизитор у Достоевского, враг свободы и враг Христа, говорит с укором Христу: «Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобой, прельщенный и плененный Тобою». Достоевский ставит вопрос о христианской свободе на религиозную почву и дает невиданную еще по силе апологию свободы. По Достоевскому, человек должен вынести бремя свободы, чтобы спастись. Христианская религия есть свобода во Христе. Насильственное спасение невозможно и ненужно.
 
Свобода в христианской религии не есть формальный принцип, как в политическом либерализме, не есть свобода безразличная, бессодержательная. Психология формальной свободы выражается в формуле: я хочу, чтобы было то, что я хочу. Психология материальной свободы выражается в иной формуле: я хочу, чтобы было то-то. В формальной свободе воля не имеет предмета избрания и устремления. В материальной свободе такой предмет есть.
 
Для христианства не может быть безразлично содержание религиозной совести, и дорожит оно не пустой формой свободы, которую можно наполнить любым содержанием. Христианство всегда говорит «то-то» и потому, никогда не смешивает свободы с произволом.
На формальную почву не может быть поставлен вопрос о христианской свободе, он должен быть поставлен на почву материальную, то есть свобода в христианстве должна быть осознана как содержание христианской религии.
 
Христианину безмерно дорога свобода, потому что свобода есть пафос его веры, потому, что Христос есть свобода. Формальное же право свободы не имеет религиозного значения. Нельзя настаивать на формальной терпимости в делах веры.
 
Терпимость как формальный и бессодержательный принцип, эта безразличная терпимость, так распространенная в наше время, есть результат религиозной холодности и безразличия, отсутствия волевого избрания и любви. Христианство, как и всякая настоящая вера, - исключительна и нетерпима к тому, что считает злом, заблуждением и пустотой. Христианство не может быть кое-чем, оно претендует быть всем. Эту исключительность и нетерпимость можно только уважать, без них нет интенсивной религиозной жизни. И если свойства эти не противны свободе и не должны вести к принуждению и насилию, то потому только, что свобода входит в содержание христианской веры, что религия Христа исключительна в своем утверждении свободы и нетерпима в своем отрицании рабства, насилия и принуждения.
 
Враги и попиратели свободы – враги и попиратели духа Христова и самого существа христианства. Насилующие дух не могут быть христианами, и христиане не могут быть насильниками духа. Христианство и духовная свобода – одно. «… И познаете истину, и истина сделает вас свободными». (Ин 8, 32). «…Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин 8, 36). «…Где Дух Господень, там свобода» (2 Кор 3, 17).
Вера есть «обличение вещей невидимых», то есть акт свободы, акт свободного избрания. Невидимые вещи не насилуют нас, не принуждают, подобно вещам видимым. Мы обличаем невидимые вещи с опасностью, с риском, полюбив их и свободно избрав их. В вере все ставится на карту, все можно приобрести или все потерять. А такая свобода избрания возможна лишь в том случае, если в вере нет принудительности, нет насилующих гарантий. Христос – предмет веры и любви христианской – не принуждает, не является в образе материально насилующим; Он является в обличии раба, погибшего низкой смертью. Нужно свободное избрание, подвиг любви, чтобы увидеть в рабьем и униженном образе Христа царственную мощь Сына Божиего, Единосущного Отцу. Это - невидимая вещь, этого нельзя знать, это не насилует нас. Для поверившего, для совершившего акт свободного избрания Христос воскрес и тем явил свою Божественную мощь, просветляющую и спасающую мир. Для того же, кто не верит, свободного избрания не совершает, кто только знает видимые принуждающие вещи, для того Христос погиб на Кресте, и больше ничего. Чудо воскресения открывается лишь свободе, оно закрыто для принуждения. Вера предполагает свободный подвиг отречения от принудительной, насильственной власти видимых вещей, в царстве которых правда всегда поругана и распята.
Христианство есть религия распятой правды, правды, поруганной миром видимых, насилующих вещей.
 
Поэтому христианство есть религия свободы, свободного обличения невидимых вещей, в царстве которых правда прославлена. Распятая правда может быть лишь свободно принята. Она не принуждает.
 
Литература:

Признанья верующего вольнодумца / Н.А.Бердяев М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007. (Духовное наследие Русского зарубежья). (книга издана по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия).  

ГЛАВНАЯ

ОБЩЕЕ

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ

СЕВЕР МОЯ РОДИНА

ПЕТЕРБУРГ МОЯ ЛЮБОВЬ

ТИХИЙ ГОЛОС ГОВОРЯЩЕГО В НАС БОГА

ЛЮБИ ВСЕ ДРУГИЕ НАРОДЫ КАК СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ
Карта сайта Веб студия СПб-Дизайн.рф - создание и продвижение сайтов, 2003 ©